Psychologi.net.ru

 


Будь в курсе!

загрузка...

 

Топ 10 самых популярных книг

Владимир Леви "Искусство быть собой "

Владимир Леви "Травматология любви"

Андрей Курпатов, Татьяна Девятова "Мифы большого города с доктором Курпатовым"

Курпатов А. "С неврозом по жизни."

Андрей Курпатов "Семейное счастье"

Андрей Ильичев "Главный рецепт женской неотразимости"

Гущина "Мужчина и методы его дрессировки"

Эрик Берн "Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных"

Игорь Вагин, Антонина Глущай "Основной инстинкт: психология интимных отношений"


 

 

Масло без бутерброда
Его боится дождь, ему идет навстречу гроза. Так­сист, полный решимости просвистеть мимо, со скрежетом останавливается — гипноз?! Нет, просто красный свет, а энер­гичный пассажир уже сидит рядом и жмет на газ. Всегда приятная возбужденность, неуловимое опьянение, зоркий взгляд, хищный нюх. Одним взглядом открывает сейфы, одним звонком — двери закрытых учреждений, одной бумажкой хва­тает судьбу за горло.
Авантюрист, человек импровизации. Казанова, Одиссей... Александр Македонский, Цезарь, Наполеон... Да, но чем все они кончали?..
Главный навык — умение вовремя начать, а также вовремя смыться.
Великолепная небрежность и эластичный риск, опереже­ние случая случаем... Так играет свои лучшие партии мой любимейший шахматист, так дрался боксер, ушедший непо­бежденным. Низший авантюризм являет вид дикой наглости. Высший — поэзия. («И чем случайней, тем вернее...»). Но как только Авантюрист переходит к защите, к удержанию завое­ванного или чересчур продвигается в одном направлении, Рок, не мешкая, предъявляет счет...

ИЗ ПИСЕМ ДРУГУ

Если не ошибаюсь, сегодня у тебя день рождения. Поздрав­лять или нет?.. Для меня, например, это самый дождливый день. На всякий случай подарок — составленные как раз по этому поводу
ПОСТУЛАТЫ ПОЖИЗНЕННОГО НЕСОВЕРШЕНСТВА
Если не пригодятся, можно передарить.
1.  Я никогда себе полностью не нравлюсь. Комментарий не требуется?
2.  Я никогда себе полностью не подчиняюсь. Толкуется так: иногда я умнее себя.
3.  Я никогда не освобожусь от иллюзий и заблуждений. Примечание: я могу их разнообразить и совершенст­вовать.
4.  Я никогда не научусь жить. Примечания:
а)  я имею право на смены способов неумения жить,
б)  я имею право не убивать себя за неумение жить. Тем более, что
5.  Когда-нибудь я обязательно умру.
Примечание: вряд ли я успею к этому подготовиться.
Это еще не все. Если желаешь, чтобы твой день рождения был удачнее моего, вот приложение:
УДАЧА (Инструкция к пользованию)
1.  Не желать.
Никогда не желай удачи ни себе, ни дорогим тебе людям, это опасно. Ни пуха, ни пера, в крайнем случае.
2.  Не надеяться.
До сих пор ты поступал наоборот.
3.  Не искать дважды в одном месте. Удача не глупее тебя.
4.  Искать молча. (...)
5.  Не упускать.
Как правило, удача не замечается или принимается за неудачу. Может долго ходить за тобой по пятам, а ты не оглянешься. Может подойти и попросить пята­чок, а ты отвернешься. Очень часто валяется под ногами.
6.  Не хватать грязными пальцами.
Удача — живое существо, как и ты, а может быть, и еще живее. Нуждается в питании, в свежем воздухе, в движении, в отдыхе, в уважении, а главное, конечно, в свободе. Поэтому:
7.  Вовремя отпускать.
Опечатка: всюду вместо «удача» читай «блоха».
Когда ошибки не учат
Плохо быть подозрительным, друг мой, плохо быть недоверчивым. Нескончаемые страдания, беспросветное одиночество. Сам всех от себя гонишь, дуешь на воду, куста боишься. А уж если болеешь и вносишь недоверчивость и в свою болезнь — пиши пропало: и врачу трудно, и тебе трудно, и болячки звереют... Рад бы верить, только вот как? Разве можно? Большой риск...
Плохо и доверчивому, мой друг, и еще как. Обсчитывают, облапошивают, бессовестно надувают. Так и лезут на тебя подлецы, так и льнут паразиты, бежит на зверя ловец — ты все помнишь...
А как быть?.. Недоверчивые, они ведь и происходят по большей части из слишком доверчивых. В самом-самом Фоме Неверующем обнаруживаешь вдруг такую внушаемость, такую голенькую беззащитность... Да, большой риск! И счастье до­верчивых только в том, что они этого риска не чувствуют — или сознательно выбирают.
Друг мой, а вот и главная наша трудность: при закостенев­шем характере ошибки уже не учат — они просто не воспри­нимаются как ошибки Характер и можно определить как избирательную необучаемость. Девяносто девять раз из ста этот ревнивец (ипохондрик, скандалист, параноик, обидчи­вый...) мог убедиться, что ошибается, — и убеждался! — но эти девяносто девять раз для него ничто перед лицом одного, притом, как правило, воображаемого.
И приходишь к светлой мысли, что каждый своей одноцвет­ной правотой — избирательной глупостью — нужен для сово­купности. Что на кухне творения всяк овощ находит свое применение. Что это вроде специализации: один работает хулиганом, другой неврастеником, одни — злыми, другие — добрыми. Баланс вроде бы сходится...
Только вот не светло. Может быть, потому, что не баланс видишь, глядя в лицо, а наоборот. А может, и потому, что она попросту неверна, эта потрепанная мыслишка, или должна же когда-нибудь стать неверной.
Полоса невезения
(Диагностика, лечение, профилактика)
Милый друг, мы с тобой склонны молчаливо (не так уж молчаливо!) предполагать, будто судьба должна нам что-то давать, чем-то обеспечивать, и уж по крайней мере не обижать. Смотрим на судьбу как на свою заблудшую мать-кор­милицу. Ждем, требуем, топаем ножками — ну когда же?
Сосательные движения. Никак не хотим свыкнуться с мыс­лью, что судьба нам ничего не должна, решительно ничего.
Судьба не может быть справедливой или несправедливой. Она бывает щедра, бывает скупа, бывает нежна, бывает жес­тока, мстительна, фантастична — но все это неточно...
Вставать мне, как всегда, в шесть тридцать.
— Московское время восемь часов сорок пять минут. Взрослым о детях...
С этого начинается очень часто: забастовка будильника. Достоверными признаками являются также отсутствие шнур­ка, засорение раковины, необнаружение очков или спичек, девальвация фунта стерлингов, переворот в Абабуа и, наконец, классическое известие о приезде родственников.
Поверим опыту несметного множества самоучек жизни. Догадаться, что не везет, — половина везения. Мероприятие № 1 — отсутствие каких бы то ни было мероприятий, имену­емое кратко отсидка или отлежка (если, например, дойдет до больничного).
Да, первое дело, когда невезение устанавливается, хоть на мгновение — ничего   не   делать.
Тайм-аут. Думаешь, легко? Думаешь, люди, уклоняющиеся от работы, выполняют эту заповедь? Даже перевыполняют?.. Они трудятся в поте лица, и сами не понимают, отчего так тяжело дышат. Они делают ничего, а это отнимает уйму времени и энергии.
Искусство истинного ничегонеделания дается немногим избранным.
Как только закончится нарастание и установится фон, немедленно начинай отсчитывать сдачу. Для начала лучше всего сделать промежуточный ход — казалось бы, ничего не дающий и даже нелепый, какие требуются иногда в шахматах. В игре такие ходы дают время на ориентировку и сбивают с толку противника, а в жизни высвобождают скры­тые силы благоприятствования.
Делай что-нибудь, лишь бы делать. И лучше всего понача­лу — не то, что впрямую относится к конкретной сфере твоего везения. Если, допустим, опять крупно не повезло в любви — врубайся в работу; если не повезло в работе — обрати внима­ние на друзей... Банал, да, и глупости, не помогает ничему. Но смысл «промежуточного хода» — не во внешнем, а во внутрен­нем результате. Переориентация в силовом поле судьбы, пере­фокусировка душевных сил.
Когда фокус ловится, «промежуточный шаг» превращается в знаменитый зигзаг удачи — контратаку, прыжок из пришибленности в здоровый авантюризм...
Как всякая болезнь, что заметили еще древние, есть необы­чайно полезное упражнение в умирании, так и всякая неудача упражняет жизнь духа. Длительное отсутствие неудач, штиль судьбы — признак грозный, и в таких случаях, профилактики ради, рекомендуется предпринять что-либо несбыточное.
Смерч,
самый малый,
Ааже просто вихрь —
смерч,
могущий послать ведро сметаны
в Австралию, допустим,
из Мытищ,
и всмятку самолет размолотить
способный,
и,
как рваную цепочку,
закинуть в облака товарный поезд,
и наголо обрив
лесной массив,
смять самого себя —
смерч, говорю я, — это очевидно
и словом явлено, и разрывает ухо —
смерч —
это смерть,
ее не рассмотреть:
она смеется,
сметая сметы и смывая смрад
косметики — смерч, собственно, и есть
смех смерти,
предупреждение другого измерения —
сквозящая винтом
пробоина —
урок
прощения...
Силь и Басиль
(Не совсем сказка)
Во времена давние, когда еще водились на земле эльфы, русалки, водяные и прочие диковинные существа, жили на дальнем острове два брата-рыбака, Силь и Басиль.
Занимались одним и тем же — ходили в море, ловили рыбу, сушили, вялили, продавали заезжим морякам и купцам.
Но разное у них было на роду написано.
Басилю везло: и рыба ловилась отменно, и жена что надо, с материка, умница и красавица, и детей пятеро, и дом большой, и навалом всякого добра.
А Силь был невезучий. Рыба у него клевала плохо — мелочь пузатая, да и ту уносило из-под самого носа. Жены не было, никто не шел за него. Вместо дома — что-то вроде шалаша на берегу. И ни гроша за душой. Но притом всегда весел и беззаботен был. Песни распевал, смеялся, то и дело вставлял поговорку: «Волна приносит, волна уносит»...
Вечно сумрачного и озабоченного Басиля это бесило.
— Дуралей, чего хохочешь?
—  Живу!
—  Да разве это жизнь? Что у тебя за жизнь?
—  Самая распрекраснейшая.
—  Ничего ведь нет. Опять двух крабов вытащил и дохлую каракатицу.
—  Что есть, то мое. Волна приносит, волна и уносит.
—  Брось дурака ломать. Помоги мне снасть наладить.
В море они ходили порознь, а когда вместе случалось, то весь улов доставался Басилю, потому что известно было, что везет только ему.
Как-то вышли они рыбачить, отплыли каждый в свою сто­рону, далеко от острова. Вдруг страшная буря поднялась, ураган небывалой силы бушевал три дня и три ночи. И когда оба брата, едва оставшись в живых, добрались до своего острова...
Страшное сотворил океан: слизал почву, все поглотил — одна голая каменистая пустошь...
Басиль лежал вниз лицом возле лодки.
—  Ну давай поднимайся... Отдохнул, и довольно, — Силь тихонько тряс его за плечо. — Вставай. Слышишь?
—  Отойди от меня, дурак. Ты что, не понимаешь? Жизнь кончена.
—  Ну отдыхай...
Неподалеку от острова был еще один островок, маленький, окруженный рифами. Иногда в тихую погоду они там ночевали. Туда Силь и направился.
Прошло немного времени.
—  Эй, Басиль! Все лежишь? Я тебе подарок привез. Поднял голову Басиль...
Вместе с братом сидели в лодке все его дети и жена, живые, радостные.
—  Опять тебе повезло.
—  Как?..
—  Очень просто: отсюда унесло, туда принесло. Там и дом твой, пострадал, правда, малость, но ничего, собрать можно.
Все ожидали — вскочит сейчас Басиль, подпрыгнет, запла­чет от радости, родных, чудом спасенных, целовать бросится. Но нет, не таков был Басиль.
—  А сеть новая моя, мелкоячеистая, тоже там?
—  Не знаю, — ответил Силь. — Я не видел.
—  Неужели унесло?!
—  Не знаю, может, и унесло с моим домом вместе.
—  Э-э-хх!.. Неужели унесло?!
Вскочил Басиль, прыгнул в лодку. Не успел отплыть, как опустился вдруг непроницаемый туман. Рассеялся так же внезапно, а лодки уж нет... «Волна приносит, волна уносит», — сказал Силь.
Проходит час, другой, третий — Басиль не возвращается. Силь тем временем успел рыбки кое-какой наловить, кров на ночь наладил.
Уже смеркаться начало. Басиля все нет.
Развели костер. Силь, весь день не умолкавший, пробормо­тал: «Волна уносит...» И стих.
Зажглись звезды.
И тут из воды, рядом с ними, у самого берега взметнулось что-то громадное, похожее на гигантскую клешню, молниенос­ным движением выбросило на берег человека — и скрылось.
—  Возвращаю ради вас, — сказал Голос, удаляясь в тем­ноту.
—  Басиль! — припал к брату Силь. — Живой!
—  Живой, — просипел Басиль. — Волна уносит, волна при­носит...
Жизнь смысла
В. Л.!
Это я, тот девятиклассник, приславший вам пись­мо с одной фразой-вопросом: ЗАЧЕМ ЖИВЕТ ЧЕЛОВЕК?
Сейчас я уже студент педагогического института и хочу повторить свой вопрос...
Я болен общечеловечностью. Уяснить, что в этой идее связано с душевной болезнью, — кажется, одна из ваших задач. Но даже если вы ответите, что общечеловечность — всего лишь утопия, что на самом деле люди не способны к гармонии, а в лучшем случае лишь к «сосуществованию»... Называйте это «философской интоксикацией», как угодно. В мозгу планеты должны быть и клетки, наделенные этой функцией. Общечело­вечность все-таки заслуживает звания идеала, хотя бы как дань уважения к бесполезным усилиям или памятка для гума­ноидов...
Простите, я сейчас нахожусь в сильном кризисе. Ничего особенного: здоров, энергичен, учусь, общителен. Но внутри...
N. N.
Этому мальчику я отвечаю всю жизнь.
«Мы рождены, чтобы жить вместе», — сказал Экзюпери. Умирать порознь, жить вместе.
Да, есть и долг сознания — быть может, производное от строения мозга, — ощущаемый то как счастье, то как острей­шая боль.
Рано или поздно наступает момент, когда «вечные вопросы» нз отвлеченных, скользящих мимо души, становятся вдруг остро личными.
От этого начинает зависеть возможность жизни.
N. N.I
...Это будет в трехтысячном году. Это происходит сегодня.
Человечество входит в твой дом вместе с газетой и импор­тными товарами; через радиоприемник и телевизор, через музыку, фильмы, книги, через язык, в котором все больше зноязычных слов; через мысли и чувства, которых раньше у тебя не было, через смятение...
Потомок твой будет иметь другой цвет кожи, другую форму-глаз, непредставимое мышление и говорить будет на другом языке.
Ему трудно будет читать эти строчки — не иначе как с помощью словаря.
А тебе трудно сейчас. Ты уже принял Человечество, но оно тебя еще не приняло. Ты говоришь на своем языке, а оно на своих...
У меня нет слов, чтобы доказать тебе, что твое одиночест­во — заблуждение. Но представь: ты — родитель, а Человече­ство — твое незаконченное творение, растущий ребенок. Чадо это уже выскакивает '- тогда из колыбельки, ушибается:, пачка­ется, болеет, бьет се6я oт потери сознания, непрерывно орет. Знает только три слова   <дай», «пусти», «покажи».
— Дитя мое, — скажешь ты, — я тебе все объясню и доверю, все дам — подожди, чуточку терпения. У тебя уже развиты мышцы, и даже лишком, но ум еще не созрел, глаза — и те не открылись. т и то просто расти... Ты поймешь себя, когда ясно меня увидишь. А чтобы скорее и не так больно — верь мне и не мешай себе...
Скажешь ты это, конечно, без надежды на понимание.
Человек стремится, сознавая то или нет, стать звуком Вечности. И сейчас, как в дни предпамятные, обрести смысл   означает — ВЫЖИТЬ.
Если человек не задается вопросом о смысле жизни, это не значит, что его жи-'1 -мшена смысла. Вот ребенок, ему нет еще года — бессмысленна ли его жизнь? Вопрос глупый, прав­да? Для его родителей он и есть живой смысл — чудо, каторга, наваждение — вот он, тут, в мокрых пеленках. И что из того, что сам он своего смысла не сознает?
Здесь мы ясно видим, что смысл жизни иногда постигается извне   жизни. Смысл — ДЛЯ.
Видим ясно и то, что смысл можно сотворить, можно родить из неизвестности.
Почему же не допустить, что это справедливо и для нас, взрослых, пожизненных детей мира? Почему не предполо­жить, что мы и сейчас, неведомо для себя, драгоценны, осмыс­ленны ДЛЯ КОГО-ТО...
Мои родители ушли, оставив меня без ответа на множество вопросов — о себе, обо мне, обо всем... Теперь я, их дитя, вижу ИХ смысл, который ими не постигался. То, о чем они не могли догадываться, чего не желали... Вижу древо неохватимое: одна из веточек — я.
Я теперь жизнь их смысла. Но ДАЛЬШЕ я ничего не вижу.
...Ты произошел из двух маленьких клеточек, слившихся в одну. С гигантской скоростью пробежал путь в миллиард или более лет — от самого зарождения жизни, через стадию неко­его беспозвоночного, некоего рыбоподобного, земноводного, пресмыкающегося... И вдруг — Человек.
Развитие психики изначально также запрограммировано, как развитие зубов. От рождения дано любопытство, способ­ность воспринимать. От рождения — и потребность внутрен­него единства. Твое обучение — забота среды и общества; но дальше — сам, только сам. Научишься ли понимать и мыс­лить — еще вопрос.
Развитие не закончено: оно не может быть законченным никогда, оно может несчастным образом задержаться — но конца нет! Даже когда постареешь, развитие продолжается...
...Ты явился на свет. О великой бесконечности, окружаю­щей тебя, ты не подозреваешь, только содержишь ее в себе. Ты растешь. Мир твой расширяется. Вступаешь в общение с существами, тебе подобными, но свое подобие им начнешь понимать нескоро... Тебе открываются новые жизненные про­странства. Ты уже умеешь читать, писать, уже освоился с телевизором. Ты развиваешься и тем самым все более ВЫХО­ДИШЬ ИЗ СЕБЯ — не в привычно дурацком смысле этого выражения, а в самом глубоком. Ты все больше узнаешь, но как узок еще твой мирок. О скольких людях, о скольких тайнах еще не имеешь понятия. А о самом себе — что ты знаешь о себе в 18 лет, когда организм твой уже давно готов произво­дить новые существа, стать родителем целого человечества? Ты все еще живешь как во сне.
И ВДРУГ — ПРОСЫПАЕШЬСЯ. ПЕРЕД ТОБОЙ ТЬМА.
...Этот тяжкий момент можно назвать первым кризисом бесконечности, первым духовным кризисом. У одних лет в 16—18, у других раньше, у третьих позже... У одних с ужасом и отчаянием, иной раз даже с психозом, у других поспокойнее. Но мало кто минует его, а тех, кто минует, можно считать непроснувшимися.
Ты спрашиваешь: а почему первый кризис? Что, дол­жен быть еще и второй, и третий? Этим не кончится?..
Ну, конечно, не кончится никогда.
...Конспект нашего последнего диалога.
—  Как доказать себе, что моя серая жизнь имеет еще и какой-то смысл?
—  Поверить в него.
—  Чтобы верить, нужны доказательства. Чтобы верить в смысл, я должен видеть, что я с ним связан. А я вижу обратное.
—  Верят не в то, что видят.
—  Во что же?
—  Есть области, где нет фактов и доказательств, но есть вера. Ты не можешь, строго говоря, доказать честность ни одного человека на свете. Но ты все-таки веришь в честность хотя бы некоторых. Если бы никто не верил друг другу, жить стало бы невозможно. А иногда, чтобы увидеть и доказать что-то, нужно сначала в зто поверить. Так алхимики верили, что вещества можно превращать друг в друга, и это, много позже, наконец подтвердилось. Веришь в Индию — открыва­ешь Америку...
—  Но я не хочу открывать Америку. Мне нужна всего лишь ненапрасность моей жизни. Как поверить в это?
—  Просто поверить. Точно так же, как теперь ты просто веришь в бессмысленность. Ночью тебе не видно солнца, но ты в него веришь?..
Получил письмо. Рад за тебя: вышел на Связь, открыл ложность духовного одиночества при очевидности душевного. Одиночество и есть грань между этими двумя уровнями. С одной стороны, ограниченность взаимопонимания, невозмож­ность разделить сокровенное. С другой — возможность пони­мания безграничного, абсолютная общность как раз в сокро­веннейшем...
От открытия Связи до нахождения своей связи, своего творческого бытия — путь со множеством миражей. Уловить смысл в изломах судьбы можно, только поднявшись над ней, научившись радоваться, как открытиям, безответным во­просам.
В. Л.
Есть ли у цели цель!
В. Л..'
Я уже писал вам три года назад. Вы откликнулись коротким письмом. Написали, что ответ на мои жизненные вопросы есть. И просили подождать...
Отслужил на флоте. Работаю. В жизни мало что изменилось. Здоров, как собака, полон энергии, но все вхолостую, впустую, потому что у меня все так же нет определенной цели. Я уже не верю, что могу достичь чего-то большего. А то, чего мог бы достичь, кажется мне бессмысленным. Я не могу того, что хочу. И не хочу того, что могу. Безволие и отсутствие цели — вот мои основные враги. И они поддерживают друг друга. Разви­вать волю? Зачем? Ведь цели-то никакой нет. Поставить цель? Но такой безвольный человек, как я, все равно ее не достигнет. И самое тяжелое не быть таким, а сознавать, что ты такой. Гляжу на окружающих и удивляюсь их довольству однообраз­ной и скучной жизнью. И ведь их большинство, значит, нор­мальные-то они, а я — ненормальный.
Может быть, это следствие раскола сознания между ре­альной жизнью с ее грубостью и жестокостью и жизнью призрачной, доведенной почти до реальности искусством — кино, книгами, радио, телевидением?.. Вопросы, вопросы... Не все из них даже можно ясно поставить. Я, к сожалению, не могу достаточно ясно излагать свои мысли, не знаю, дойдет ли до вас.
N. N.
N. N!
Что значит «достичь чего-то большего»? А что — малое?..
Чем измеряем? Метрами? Килограммами?
И я долго был в плену у арифметики. А теперь не вижу разницы между спасением одного человека и спасением тысяч или хоть сразу всех, кроме одною. Если я, врач, занят в этот момент этим одним, я его не брошу ради других. Потому что спасение его в данный миг — МОЕ ДЕЛО.
Может быть, в «большое» мы вкладываем свои большие амбиции?..
Никакой человек не может «не иметь цели» и «не иметь воли». И цель, и воля у каждого есть. Вопрос только: осознаны ли? На что направляются? Согласованы ли между собой?
Если нет цели осознанной — значит, есть неосознанная. Если отказывает сознательная воля — значит, действует бес­сознательная, и стоит подумать, к какой цели она стремится.
«Не иметь цели» — не всегда плохо. Это может означать: цель — поиск цели. Может быть равнозначно и бескорыстию: цель — не иметь личной цели. Воля может быть направлена и на то, чтобы не иметь СВОЕЙ воли, а подчиняться той, которую ставишь выше. И это не всегда плохо...
«Гляжу на окружающих и удивляюсь их довольству одно­образной и скучной жизнью».
Мне кажется, вы глядите, почти не видя.
В. Л.
В. Л.!
Я вам задам странный вопрос. Скажите, что сде­лать, чтобы жить было интересно, чтобы хотелось жить? Глу­пый детский вопрос...
Меня поразило ваше утверждение, высказанное в «Искус­стве быть Другим», что тебе никогда не будет скучно, если сумеешь найти ключик к сердцу другого.
Я не слишком общительна, но и не очень замкнута. Есть друзья. Я горячо люблю своих родителей, родных. Но остальные люди мне до того безразличны, что составляют что-то вроде фона, изменись его расцветка, я б этого, пожалуй, и не заме­тила... Скажите, неужели нет никакого выхода? Мне скучно, я осознаю этот недостаток — безразличие ко всему, а что делать? Даже влюбляться как-то лень. Очень прошу, не подумайте, что рисуюсь и не отвечайте из чувства долга.
N. N.
N. N..'
Отвечаю не «из чувства долга», а потому, что мне интересно — что же отвечу?..
Признаюсь, скука для меня всегда была крупнейшей загад­кой. Не скажу, что никогда ее не испытывал, но... Возникали вопросы: а что это? почему?..
Некоторые виды скуки переживались как катастрофа, по­чему и дал ей, устами своего героя, такое определение: БОЛЬ ДУХА.
И у вас тоже скука вызывает протест. И вам тоже любопыт­но, как она в вас завелась и как вывести. Уже есть чем заняться, уже не скучно?..
Что еще можно сказать о скуке, кроме того, что она — весьма частая плата за так называемую нормальность?..
Скучно тому, кому не приходится бороться за жизнь, кто не принужден страдать, — скука и заставляет нас довыполнять природную норму страдания. Оттого-то чаще всего бесятся именно «с жиру» — это бешенство ведь не что иное, как создание искусственных напряжений.
Ну а когда скука замешана еще и на лени, когда она пассивная, вялая, тут круг кажется замкнутым. Какой выход?.. Я бы такого «хомо скукиенса» (не имея в виду лично вас) попробовал недельку-другую подержать на голоде или, в по­рядке исключения, экспериментально выпорол.
Что же касается сопряженного со скукой безразличия к людям... Думаю, оно происходит из неразвитости воображе­ния. Представить, каково было бы ТЕБЕ, если бы кто-то смот­рел на тебя как на пустое место... И эти моменты, наверное, переживались не раз? Никаких «ключей к сердцу», просто СВОЕ припомнить!
Сколько путей ведет к скуке, столько же и выводит из нее... Нет, чувствую, если продолжу, дойду и до такой дичи, как совет читать классиков.
В. Л.
Обыденность — пойло жидкое. Попробуй-ка процитируй взятое наугад письмо, со всеми длиннотами и бестолковостя­ми, со всей унылостью общих мест... Вставь такой необожжен­ный кирпич в книгу — никто не прочтет.
Чтобы ощутить вкус жизни, нужна возгонка. Видишь ли серых людей, вскрываешь ли письма, похожи друг на друга, как спичечные коробки, — если сосредоточиться, все вспых­нет.
Лажа
(Исповедь посвященного)
— Доктор, вот зачем я перед вами...
Я постараюсь короче, доктор... Предлагаю создать комиссию. Экономистов, юристов пригласим, психологов, вра­чей, педагогов, философов, производственников, плановиков, работников управления, печати... Короче говоря, целая сеть, учреждений во главе с Институтом обещания. Для всесторон­него изучения...
Доктор, а можно я дальше прочту?..
Рабочая гипотеза. Обещание — величайший источник зла.
Основание. Подавляющее большинство обещаний не выполняется.
Если отбросить в сторону обещания заведомо ложные
(что не так уж просто), если отвлечься от обещаний поэтических и любовных,
столь же искренних, сколь и невыполнимых,
и детских, граничащих с научной фантастикой, — то и среди обещаний прозаических, вполне честных,
благонамеренных, реалистичных обнаруживается такой чудовищный процент ЛАЖИ.
Извините, доктор, термина удачнее не нашел.
ЛАЖА — не ложь вроде бы, а вот именно: ЛАЖА. Обману­тые надежды. Всего лишь обманутые. А может быть, и неоп­равданные...
Я хотел бы как можно убедительнее ошибиться. Может быть, так и нужно, чтобы из обещаний выполнялась лишь ничтожная доля, как из вечного множества претендующих на гениальность гениальны лишь единицы. Может быть, такова и природа обещания: уносить нас в мир сладостных грез, а выполняться только в порядке чуда.
Но вдруг все-таки обещание предназначено для действи­тельности? Вдруг, вдруг при некоторых условиях процент ЛАЖИ мог быть не так высок?..
Вы уже видите, по глазам видите, что перед вами субъект больной.
Сочувствуете: «очередная жертва ЛАЖИ. Бедняга».
О, если бы так, доктор, верней, если бы только так. Я ходил бы с высоко поднятой головой, я бы пел.
Личный мой кошмар в том, что в своем окружении актив­нейший источник ЛАЖИ — я сам. Да, доктор, перед вами живая ЛАЖА.
Вы смотрите на меня с недоверием, вы не чувствуете, при всей вашей искушенности. Правда, раскусить меня нелегко. Тестировался у знакомых психологов на коэффициент лживо­сти — ни в одном глазу. Заподозрили, что я шиз. Я и сам, признаться, гляжу в зеркало и не могу ничего понять. Не хлыщ, не подонок, не бюрократ. Прямой, теплый, веселый взгляд, честная морда.
Похож на слона, правда? А иногда на большого пса, жена зовет меня Бим, остальные тоже, хотя вообще-то Борис Миха­лыч, сто три килограмма живого веса. Знали б вы, как я популярен в своей шарашке, как меня любят друзья и женщи­ны. А за что, знаете?
За обещания, которые я даю и не выполняю.
Нет, чувствую, вы не понимаете, подозреваете бред. Этого не передать, вы просто представить себе не можете, какой я вдохновенный мастер, какой гений обещания. Чемпион, ре­кордсмен!
Мне сейчас тридцать семь. С тех пор как помню себя, всегда шел навстречу требованиям жизни. Всегда обещал быть хорошим мальчиком и не быть плохим. Как от каждого ребен­ка, от меня эти обещания требовали, и я их давал — и, естественно, не выполнял. Требовались новые обещания — и снова давались и снова не выполнялись. Продолжал давать обещания со все большим пониманием, как они нужны и как их давать. А вскоре открыл, что некоторые обещания вполне заменяют выполнение.
И даже требуют — невыполнения.
Вы когда-нибудь объяснялись в любви? А как насчет закон­ного брака?.. Соцобязательства подписывали?.. Ребенку сказ­ки рассказывали? А не умирать — обещали?..
Если вы подумали, что я маньяк честности, то это ошибка. Конечно, даю иногда обещания, сам в них не веря. «Ну давай, пока... Звякну обязательно... Как-нибудь загляну...» На этих мелких счетах концы худо-бедно сходятся с помощью обеща­ний, которые с нас берут, вовсе их выполнения не желая... «Заходите еще, обязательно! Будем ждать, милости просим!.. Звоните, не пропадайте!..»
Разменная мелочь есть, но большинство обещаний я даю искренне, как первый раз в жизни. Непостижимо, как это у меня выходит. И чем счет крупнее, тем балансовый дефицит серьезнее. Я экономист, кстати сказать, изучаю некоторые проблемы планирования, готовлюсь к защите докторской, еще одно обещание...
Постараюсь конспективнее, сначала три факта, потом вы­воды. Факты малозначащие, но для моей болезни, как нынче говорят, тригтерные.
Факт первый: Японский Бог. В учреждении, откуда я три года назад ушел, работал один дяденька, внушавший всем панический ужас. Он записывал обещания. Брал с людей обещания, понимаете ли, и записывал в записную книжечку. Ничего особенного, обычные дела, служебные и обществен­ные. Ну, конечно, еще что-то и неформальное — дать книжку почитать, вернуть должок, позвонить... Он все это записывал, представляете? Прямо вот так, на глазах — вынимал книжечку и писал, ласково улыбаясь. Очень вежливый был, маленький, косоглазенький, смахивал на японца. Его так и звали неофи­циально: Японский Бог. Шарахались, как от чумного.
235
Однажды с высоты своих метр девяносто заглянул ему через плечико:


ДАТА

Ф.И.О.

ОБЕЩАНИЕ

ВЫПОЛНЕНИЕ

ПРИМЕЧАНИЕ

 

 

(содержание, условие, срок)

 

 

...а под этим что-то неразборчивое, очков не было на мне.
Нет, не доносил ни на кого, не жаловался, не упрекал, разве что осведомится иногда с улыбкой: а как насчет такого-то обещаньица?.. И не смотрел почти в свои записи, и без них помнил. А свои собственные обещания не записывал, он их выполнял, вот в чем ужас. Ему старались, конечно, не обещать ни фига, да разве же мыслимо? Что ни слово, то обещание, достаточно минут пять посидеть возле служебного телефона. Такое вот хобби, коллекционер ЛАЖИ. Я у него кое-чему научился. Сейчас там, говорят, вздохнули: Японский Бог попал под сокращение.
Факт второй: Саша Черный. Так я назвал собаку, которую погубил обещанием.
Отдыхал одиноко близ гор, в южном поселке. Жара, раз­морило. Прилег под тюльпановым деревом, задремал... «Жить на вершине голой, писать простые сонеты...»
Открылись глаза, будто тронул кто-то. Большой черный пес, метрах в трех, на границе тени. Что-то от легавой и от овчарки с волком — серьезное, гармоничное существо. Язык свесился, дышит часто. Глаза спрашивают: «Можно?..» — «Можно».
Вошел ко мне в тень. Не приблизился фамильярно, а лег на приличествующей дистанции. Посматривает без вопросов, прикрывает глаза... И тут дернул черт: сунулась рука в карман джинсов, а там полбутера с колбасой, люблю, знаете, пожевать где попало, угостить невзначай. Успел заметить умоляющий, человечий всплеск: «Не надо!» — взвизг в голодных зрачках но это был миг... Если ты голодуешь сутками, если ты пес бесхоз­ный, колбаса проглатывается сама, вот и все.
Он сохранил достоинство, больше не попросил, хотя в кармане была еще четвертушка и он не мог не знать этого еще за километр. Даже чуть отодвинулся, не позволив себе и хвостом вильнуть, а спасибо сказал, приподняв голову и слегка отвернув. Посмотрел в сторону гор.
Он уже знал, что мы будем вместе туда ходить.
Вечером я о нем вспомнил. Минут через пять он заглянул...
Утром, постепенно потерявшейся горной тропкой, добрели наконец до естественного места человеческого обитания. Ни­ша в скальном массиве. Координаты: Вселенная, Солнечная система, Земля Гарантировано — ни сволочи Совершенный покой. Совершенное счастье. Описываю его состав. Начну с желтокрылой птицы, пролетевшей меж скал, как раз вровень с нашим укрытием Поток воздуха чуть приподнял ее полет Зубья голой горы напротив Зелено-желтое одеяло сползает <• нее на дорогу вниз, на ненужный домик г пристройками Кусок неба..
Меж тем тучи в спешном сговоре с ветром окружают нас мутной завесой и откуда-то из-за спины исходит тихохонькое пока что рычание и погромыхивание. Погромщики понимают, что их задача сложна, ибо мы в безопасности Единственная их надежда — выманить нас угрозами и расстрелять при попытке к бегству, ну могут еще запустить какой-нибудь ша­ровой молнией. Уже сверкают клинки, уже рычание переходит в постреливание, уже подвывает ветер, уверяя, что вой сешца — вон какие бегут рыжие пятна, — а внизу на дороге лаьически мычит некая скотина и надрывается самосвал Са­ша прилег носом к стенке и издал слегка обиженный вздох-звук, нечто среднее между «у, гады» и «все равно между духом и плотью равновесия не найти >  Он уже поел и попил
Нас посетили три побирушки-мухи, пять бабочек, две пчелы и какая-то оска, пропевшая страстную восточную мелодию. Саша перебирает лапами, шевелит хвостом: видит сон ..
Простите, я не хотел подробно. Совсем коротко, отпуск кончился. Я не мог взять его с собой. Уехал. Он бежал за машиной, увозившей меня на вокзал.
На следующий год я приехал туда опять и узнал от мальчи­шек, что большой черный пес, которого они все знали под разными именами, дней десять не уходил со станции, а потом прыгнул под поезд
Так я уяснил, что такое обещание действием
Факт третий: Николка. Он, кстати, и научил меня слову ЛАЖА
Был у меня приятель Ш , не из близких Даже не помню, где познакомились Из тех, с кем сводит судьба с каким-то стран­ным упорством то в командировке, то в отпуске, то в больнице соседе 1йуешь, то вдруг на улице — нос к часу
Телефонами обменялись Бог весть когда, но я ему не звонил. Пришлось, однако же, покориться этой вот повышен­ной вероятности пересечений, оставалось только посмеивать­ся. А он всякий раз шумно «Ну вот, слоник Бим бежит Так и знал1 Куда от меня денешься? А, Михалыч? А Николай мой знаешь что отмочил в классе? Штаны кислотой прожег, да на каком месте Химик1  »
Звонил регулярно, когда был пьян. А пьян был все регуляр­нее. Объяснял, какой я для него близкий, единственный друг и
как он обижается, что не звоню, но теперь-то уж, конечно, буду звонить, обязан, ведь он прощает. «Ты обещал, Бимчик, помни! Ты обещал!»
Я не обещал. Боже мой, я ведь не обещал.
ИЛИ ОБЕЩАЛ?!
...Звонок среди ночи. Жена Ш. сообщает, что его больше нет. Самоубийство в алкогольном психозе.
Я не мог не прийти. Я уже знал Николку. Ему в тот день как раз исполнилось четырнадцать. Конопатый, нескладный, учил­ся едва-едва. Но под гусклой нирыбонимясностью какая-то в нем просвечивала и забавность, и свои грустные глубины...
Все пытался увлечься — то выпиливанием, то электротех­никой, то рыбалкой в прудишке неподалеку, то даже настоль­ным теннисом. Ничего не шло: не те руки, не та реакция, не тот глаз. А притом мог неожиданно сообразить — как повер­нуть, как приладить то или се. На пинг-понге два раза удался фантастический гас — и погас. Врожденное утомление?..
У меня две дочки, особы капризные и безмозгло-интелли­гентные, для коих я представляю ценность в основном в качестве мягкой мебели и транспортного сооружения. Коно-патик же потянулся сразу совсем иначе.
Пытались вместе рыбачить. Видели бы двух горе-рыбаков, малого и большого. Я ведь никогда не держал в лапах удочки, боялся, что переломаю ненароком или упаду в воду. Так оно сразу почти и вышло, загремел на весь пруд, утопив очки. Три дня после этого окрестные ребятишки ныряли за ними на дно. Сгоряча купил спиннинг, но ни я, ни Николка ни черта не могли из него вытворить, кроме преотвратнейшей «бороды», которую и распутывали день-деньской... Опять я увяз в подроб­ностях, вот что значит пообещать!..
В общем, так: Николка влюбился в меня в первый день, а вдова Ш. — не сорок первый. Если первое чувство было, можно сказать, взаимным, то второму я соответствовать ни в коей мере не мог. Не ханжа, можете мне поверить, но, как говорится, не мой тип. К тому же супруга моя и дочки вдруг дружно начали меня ревновать: что это еще там за второй дом, что за семья, с какой стати?..
Как я ни пытался сообразовать что-то совместное — в гости, туда-сюда, в лес — не клеилось ничего. Чувствовал себя виноватым и там, и здесь. После второго захода в мое семей­ство Николка сказал, что больше ему приходить не хочется, потому что ему стыдно снимать ботинки, носки рваные, а не снимать тоже стыдно, пачкает наш паркет.
Я понял и не настаивал.
Как-то, в начале мая, под вечер, когда мы с Николкой пытались играть в шахматы, вдова Ш. принесла в дом бутылку армянского коньяка. Она работник торговли. Бутылка, дала понять, предназначена для меня. Николку же решила на этот вечер срочно послать к бабушке.
—  Отлично, — сказал я. — Мне как раз тоже в Черемушки. В охапку его — и вон.
Нет, я не отступаюсь, сказал я себе. Я не бросаю своего Николку из-за чертовых баб, вот еще. Я только сделаю неболь­шой перерыв, месяца на два, чтобы их страсти поулеглись, а потом вернусь и все сладится. Два дома и две семьи, ну и что, смотря как понимать. Скажу Николке: мол, так и так, мы с тобой мужики, а они, сам понимаешь...
Я так и сказал ему по дороге к бабушке, в таком что-то духе. Он голову опустил.
А еще я сказал вдруг, не знаю зачем:
—  Книжек, брат, надо читать побольше. Сколько я тебе уже натаскал всякой всячины, и фантастики, и приключений, хоть бы разок притронулся.
Опустил голову еще ниже, и я сразу понял, что под дых угодил.
И тогда, уже у подъезда, Я ПООБЕЩАЛ И ВЗЯЛ ОБЕЩАНИЕ:
—  Знаешь что... Давай так. Откровенно... Сейчас мне труд­но... Работы много, устал. Придется расстаться на месячишко. А ты будешь молодцом, да? Последняя четверть, надо дотянуть, перейти в восьмой. Приналяг на учебу, Никола. А? Обещаешь?
—  Угу-
—  А я тебе обещаю на лето такую книжицу достать, от которой живот лопнет. Полное собрание сочинений барона Мюнхаузена.
—  Я читал.
—  Ты читал детское издание.
—  Все равно, я читал. ВСЕ РАВНО ЛАЖА.
—  Чего?..
—  ЛАЖА.
—  А это что?
—  Ну что (...) — вот что. Я опешил.
—  Ну хорошо, как желаешь. Но ты мне обещал, да?.. И я тебе обещаю: через месяц возникну. И...
Через месяц я не возник. В туберкулезную залетел, откры­тая форма, да, бывает, знаете ли, и у здоровяков... Николке не хотел оттуда звонить. Как только оклемался, набрал номер.
Мужской безразличный голос.
—  Але. Вам кого?
—  Николку можно?
—  Слушаю.
—  Николку мне.
—  Это я. Вам кого?
—  Никол, это я, Бим. У тебя что теперь, бас?
—  Вам маму позвать?
—  Да нет, как дела?..
—  А. Ничё. Ну до свидания.
Прибежал... Все, все оборвалось, упустил. В восьмой не перешел, летом дважды сбегал из дома. Сейчас ему девятнад­цать, давно наркоман.
...Итак, выводы, доктор?..
Не обещай. Делай. Не обещай. Просто делай. Не принуждай к обещаниям. Не рассчитывай на обещанное. И себе тоже — не обещай.
Так-то лучше, думал я. Но ведь какая подлость: обещания жизнью. Не обещать может лишь мертвый, но и он обещает.
Насчет комиссии, доктор, я пошутил.
Memento
...Уже рассвет, а ты спишь и слушаешь... Вот каркнула первая ворона, тишина повернулась на другой бок. Слушай, спи и слушай, я расскажу... Я перевел... MEMENTO — слушай и спи... «Memento» — значит помни. А помни — значит, не лги себе. Все страхи от незнания, слышишь?.. Когда ты не думаешь о смерти, ты не знаешь ее. Когда думаешь с ужасом, тоже не знаешь. Когда с желанием — тоже... Все чувства и все желания относятся к жизни, а смерти ты не чувствуешь, смерть недоступна чувствам, но ее можно знать, спи, смерть НАДО ЗНАТЬ, и ты не будешь ни торопить ее, ни бояться, слышишь?.. Все страхи от незнания. Помните, кричу я самым злым и уверенным, ПРОСНИТЕСЬ, ОПОМНИТЕСЬ. А вы, глупые, вы страдаете от застенчивости? Мучаетесь трево­гой, ревностью, завистью, вас обманывают, обижают? Пригла­шаю, можете прихватить и обидчиков, и обиженных — ВСПОМНИТЬ... И вы, и те, кого вы стесняетесь, ненавидите, любите... Спи и слушай...
В детстве смерть не воспринимается как небытие. «Дедушка умер» — не перестал быть, а просто учудил что-то, ушел, спрятался — ну найдется как-нибудь, образумится. В деревнях об умерших иногда говорят: «потерялся», хорошо говорят.
«Разлука — младшая сестра смерти», — сказал поэт. Нас и вправду за каждым углом стережет пуповинная боль расставаний. Дети это чувствуют сильнее: оторваться от игры — это же смерть игры, идти спать — это в который раз идти умирать, и никак нельзя отпускать тех, кто тебе нравится, потому что в мире живет великан по имени Случай. Дети быстро забывают умерших, у них огромная сила воли. «Прощай» — предусмот­рительнее «до свиданья».
...Воронка времени закручивается все круче. Обстрел по нашему квадрату, сезон расставаний... Вещи, твои вещи, эти задумчиво-хитрые существа, терпеливо дожидаются своего сиротства. Следы, которые ты оставляешь так неуклюже, — дети, долги, грехи, строчки... Дальше, скажут они, уже не твое дело.
В. А!
Как-то попала мне в руки ваша книга «Разговор в письмах». Мое внимание привлек ваш ответ человеку, который панически боялся смерти...
Смерти я не боюсь. Я даже жду ее с нетерпением. Боюсь только, что вы, как и все окружающие, в это вряд ли поверите: ведь даже люди, прожившие долгую жизнь, испытывающие адские муки от каких-нибудь болей, всеми силами цепляются за жизнь. А я вот жду смерти.
Год тому назад у меня погибла дочка. Ей было шестнадцать. Она училась, была доброй, умной, красивой и, похоже, талан­тливой. Она рисовала, и в каждом ее рисунке обязательно были цвета солнца и неба. Рыжие волосы и веснушки, синие глаза...
Вместе с ней я похоронила и свою душу. Мир стал пустым, потерял краски, а жизнь моя потеряла смысл. Мне стоит огромного труда сдерживаться и не говорить грубости всякий раз, когда мне говорят: «Возвращайся в жизнь, ты еще моло­дая». Люди просто не представляют, кем была для меня моя дочка. Мы с ней были не просто мать и дочь, она была для меня еще и подругой, у нас с ней никогда не было друг от друга тайн, мы ни разу не сказали друг другу слова лжи. Я знала ее друзей, их радости и тревоги, жила их жизнью. Благодаря дочке я прожила второе детство и вторую юность, и в 39 лет все казалась себе молодой, легкой, могла повозиться и подурачить­ся с ней, как ровесница...
Она погибла — и стало пусто.
Я не желаю верить в то, что ее нет и не будет. Я хочу верить, что разлука эта — временная. И я, никогда никому не завидо­вавшая, начинаю завидовать старым женщинам. Моей двою­родной бабушке 85 лет. За свою жизнь она потеряла четверых детей, но она спокойно доживает свои дни с твердой уверенностью... Насколько бы мне легче было переживать свое горе, если бы я так же твердо верила в то, что, когда придет мой срок, моя дочка встретит меня и уж больше мы с ней не расстанемся.
Нет ли у вас таких фактов и таких слов, которые бы укрепили во мне мысль о непременной нашей встрече? Дочка моя все время со мной. Ее образ я вижу мысленно каждую минуту. Но образ этот очень прозрачен...
Извините, что своим длинным и, может быть, абсурдным письмом отняла у вас много времени.
N. N.
Ответа не привожу.
Когда Практик уже не нужен, ищется Утешитель.
Люди идут на все, чтобы верить только в то, во что хотят верить.
Есть, однако, немногие, ищущие не уменьшения боли. Они жаждут, чтобы их боль возымела смысл.
В. Л.!
Я понимаю, что я — миллионная частица... Мне 27 лет. Преподаю в школе. Видите ли, моя мама не пожелала больше жить. Решила этот вопрос во время депрессии... А я стала ужасно переживать и задумываться над ее поступком. Ее врач сказал, что мне нужно лечиться профилактически, иначе меня постигнет «семейный рок», дурная наследственность. После этого разговора вдруг почувствовала тягу к... Боюсь этого слова. Вот уже год отчаянно держу себя в руках, боюсь сорваться, не выдержать. Таблетки пить не могу. Я так люблю и хочу жить, но боюсь себя.
N. N.
...Когда это совершается, причина уже не играет роли (она может быть и какой-нибудь двойкой за сочинение), действует только следствие... Душа теряет себя — и не руководится ничем, кроме боли, ощущаемой уже не как боль, а как сон, как торжество... В этой тьме все поступки могут быть очень точно рассчитанными, изобретательными — суженное сознание всегда кажется себе наконец-то ясным. Может и сдавливаться годами как' мертвая петля, сдавливаться до одной точки — логично и холодно, никаких импульсов... И вот НАКОНЕЦ грань, тот миг, за которым СОБЫТИЕ уже неуправляемо, уже механически себя продолжает... Кто, кто же знает последнюю мысль преступившего? Последняя вспышка — может быть, там и было...
Если бы ты только мог в ЭТОТ миг увидеть себя — ты бы себя схватил, связал и приговорил к самому страшному аду. Ты бы убил себя еще раз, чтобы жить.
N. N.!
Вы здоровы. Врач либо ошибся, либо вы его не так поняли. Несчастье с мамой — не рок для вас, а УКАЗАТЕЛЬ ИНОГО ПУТИ.
Наследственные случаи душевных болезней имеют причины гораздо более сложные, чем просто наследственность. От род­ных нам может передаваться эмоциональный склад, обострен­ная чувствительность, неуравновешенность — склонность к болезни, самое большее, но не болезнь. Душа у каждого своя, и болезнь своепричинна. Внушаемость и невольное подража­ние — вот что более всего делает нас похожими на своих родных. Но как раз это, к счастью, и более всего нам под­властно, если только мы это осознаем.
Отвлекитесь, насколько сможете. Больше работы. Пусть будет некогда, пусть будет трудно. Мрачные мысли время от времени будут к вам возвращаться — не бойтесь этого. Нет человека, которого такие настроения никогда не посещают.
В. Л.
Не может ножик перочинный создать перо — к перу прижатый, -лишь отточить или сломать.
Родитель детям не причина, не выделыцик, а провожатый в невидимость.
Отец и мать,
как я терзал вас, как терзали и вы меня, судьбу рожая... О, если б мы не забывали, что мы друг друга провожаем.
Не вечность делим, а купе с вагонным хламом — сутки, двое, не дольше... Удержать живое — цветок в линяющей толпе — и затеряться на вокзале.
О, если б мы не забывали...
Вы уходили налегке.
Я провожал вас в невесомость
и понял, что такое совесть.
Цветок,
зажатый в кулаке...
В. Л.!
Мне 28 лет, работаю художником в издательстве, оформляю книги. Сыну пять лет.
О проблеме: боюсь войны. Началось несколько лет назад, терзает постоянно... Если вы ответите, что это терзает — не читайте дальше, выбросьте письмо. Конечно же, но беспо­коит всех. Но люди живут, работают, строят долговоеменные планы, надеются и мечтают. А у меня бывают периоды, когда z не могу ни работать, ни жить. Не вижу смысла: зачем, если завтра...
Однажды вечером уснула и, как мне показалось, сразу проснулась. Увидела в окне ослепительный свет, услышала вой сирены — мгновенная мысль: «Ну вот, началось!..» Те несколь­ко секунд, пока я разбиралась, в чем дело... Проснулась-то я утром, светило солнце, во дворе сигналила  машина... Пугаюсь каждого резкого или громкого звука...
Но самое страшное — мысли, что же я буду делать с сынишкой, если ЭТО случится (видите, я даже боюсь назвать «это» своим именем -- ядерная...). Как сделать так, чтобы в этот момент он был со мной, чтобы не испугался и не мучился, умирая. Страшно писать, о чем думаю я, мать!.. Думаю, что лучше всего мне самой убить его, лучше всего усыпить, но не успею... Я знаю, что ничего такого, конечно, не сделаю, но ведь думаю!.. Балую его, слишком ласкаю, одергиваю себя...
На улице беременная женщина. Думаю — зачем? Сама родить второго не решусь ни за что, хотя очень люблю детей.
Сны об этом можно разделить на три части: «до», «во время» и «после». Описать не могу. Может быть, и не стоило вам писать...
N. N.
N. N.I
Ужас перед войной — действительно не только твоя «проблема» (это слово и не подходит как-то). Но только редким одиночкам дано ясночувствие.
Не смотри на свои переживания как на какую-то ненор­мальность. Мы работаем в этом мире не только делами — чувствами тоже. Считай, что твоя миссия чувствовать ТАК, иначе, может быть, более толстокожие рисковали бы и совсем забыться.
Понимаешь ли меня?..
Душа страдает, это ее работа. Прими же ее, не обманыва­ясь, — это главное, что я хотел сказать,  это несравненно важнее, чем мелкие врачебные частности, которые остается добавить...
В. Л.
Есть тысячи способов самоубийства путем жизни. Один из них — самоубийство путем страха за жизнь.
«...Вечерами лежу на диване — ищу себя. Изобретаю способы самоубийства. Вот ведь интересно! Страх смер­ти и отвращение к жизни сочетаются очень даже удиви­тельно, это нечто целое, неразрывное... Я мечтаю о самоубийстве именно потому, что ужасно боюсь смерти. Лучше, кажется, перетерпеть один миг... Но что-то не дает мне покинуть жизнь...»
Кто спасал тонущего, с этим знаком. Хватательная судоро­га... Если не взять сразу точным приемом, поднимать со дна придется уже двоих.
«...И знаете что? Глупая убежденность, что я должен ЧТО-ТО сделать. Страх НЕ СДЕЛАТЬ ЧЕГО-ТО... Но ведь все равно ничего у меня не получится! Я боюсь! Я боюсь!! Я БОЮСЬ!!!»
Судорога в глазах.
«...Ну как, как жить-то? Как жить?! Как работать? Почему все могут, а я не могу? Ведь есть действительно очень больные люди, и даже они что-то делают, а я ведь в общем-то не больной!..»
В этом нет разницы между невротиком, алкоголиком и обыкновенным ребенком. Вдруг обнаруживаешь, что он НЕ ХОЧЕТ быть спасенным — а только спасаемым, беско­нечно спасаемым. Всеми силами, с дьявольской хитростью СОПРОТИВЛЯЕТСЯ помощи, в то же время нескончаемо ее требуя... Вдруг — ненавидит, платит самой черной монетой... Неблагодарность. Бессовестность. Эгоизм.
А там — под кожей и глубже...
«...Не могу я, не могу, стыдно! Жить стыдно! Стыдно мне! Не могу я, Господи, не могу! Зачем я вообще родился! Чтобы всю жизнь мучить себя и других? Неле­по, нелепо, глупо, глупо! Голову себе бы оторвал! Ото­рвал бы!!»
Два ответа без писем.
N. N.!
Все зависит от того, сумеете ли вы обрести новое отношение к смерти.
Страх выйти на улицу. Страх за свое здоровье. Страх за свою жизнь. Страх перед жизнью. Страх перед страхом.
Вы сейчас верите в свою болезнь. Вы привыкли считать себя больным. Глубоко вжились в положение погибающего.
В вас столько любви к болезни, что ее хватило бы на сотню здоровых. А сколько упоения самопрезрением, сколько сладо­сти в этой ненависти к себе. «Да! Да! Я ничтожество, я больной, хуже всех!..»
Не осуждаю вас, но вот правда, которую вы от себя оттал­киваете: случись что с человеком, исполняющим сейчас роль вашей няньки, и вы вынуждены были бы жить и обслуживать себя сами — болезнь ваша исчезла бы. Ваш «тыл» вам вредит.
Безразличие, угасание интересов? Ну еще бы, когда столько энергии тратится на выращивание болезней плюс угнетающие лекарства... Быть больным — это ваш выбор.
А выход?..
Откройте глаза. Вот и все.
В. Л.
N. Ш
...Спрашиваете,  что   мне  добавляет  «memento», просите очертить стадии отношения...
Ни в коей мере не исключение — только прояснение оче-видностей.
Первый детский ужас: «Мама, я тоже когда-нибудь умру?»
Мама не ответила. Наверное, это было правильно. Я должен был справиться с этим сам. Странно, однако, долго еще мне не приходило в голову, что КОГДА-НИБУДЬ — и мои родители, и, вероятно, раньше меня... Как почти все дети, я неосознанно разумел, что родители вечны, что они навсегда. Слабому су­ществу страшней потерять опору, чем самого себя. Если вечны родители или хотя бы один из них, то я-то уж как-нибудь... Нужен, как нужен маленькому человечку Вечный Родитель!
Зачем? Чтобы не допустить в сознание мысль о вечном небытии. Знаю теперь, что маленький человечек в этой наив­ной нужде пророчески прав. Вечные Родители живут в нем самом.
В неощущаемой капсуле детской защищенности мы живем долго, покуда можем... Внутреннее бегство — это ведь не только от смерти. От любой боли и неудобства, от любви, от труда, от стыда, от ревности, от усилия мысли, от благодарно­сти — от всего. Наипростейшее да\о: внутри себя — засло­ниться, забыть.
Но не всегда так уж просто.
У одних капсула самозащиты толстеет, покрывается плот­ной коркой; у других истончается, решетится... У третьих — исчезает.
Остается — открытость.
Только этих последних можно считать духовно родив­шимися.
Действительно, эта капсула подобна утробе: относительный покой и уют, ограниченность в движениях, полное и, как кажется, счастливое отсутствие сквозняков... Неясные грезы, судорожные подергивания — и... Неизбежность изгнания в не слишком жесткие, но достаточно вероятные сроки.
Все кризисы — пробные родовые схватки.
Мне повезло увидеть в себе неисключительный случай — знание облегчительное. Добрался до стадии, когда при вгляды-вании в лик смерти не ощущается ни страха, ни отвращения, ни притяжения — в общем, никакого гипноза. Жизнь моя радостна, не скрою от вас.
Конечно, я не уверен, что этот человечек окажется героем в последнем преддверии, его нельзя к этому обязать. Но уве­рен, что уточнение срока и способа, чем и является всякий диагноз с серьезным прогнозом, и всякая мелочь, именуемая «причиной», к знанию моему ничего существенного не доба­вит. Неважно, когда сходить, на какой перрон и в каком окне компостировать билет, — важно лишь быть по возможности умытым и иметь наготове багаж, не слишком тяжелый.
В. Л.
В. А!
Болезнь моя заключается совсем в немногом — не нахожу смысла жизни. Потому что не понимаю смысла смерти. Это меня мучает почти каждую минуту: бессмыслен­ность... Каждую минуту знаю, что через определенное время мне придется умереть, и это сознание обреченности — моей, дочери, всех людей — невыносимо...
Зачем возникает жизнь — чтобы потом исчезнуть навсег­да?.. Неужели природа, создавшая разум, просто так, безжало­стно, беспрерывно убивает его?.. Непостижимо. Создать неве­роятное, создать совершенство — чтобы потом уничтожить?..
Все люди обречены на смерть, и все об этом знают с начала осознания себя. Если действительно когда-то человек прови­нился, то разум — это самая страшная кара.
Мне говорили, что смысл жизни в детях, в любви, в работе, но ведь в итоге все равно смерть. Я люблю людей (не всех, конечно), можно даже сказать не кривя душой, что по натуре я альтруистка. И вот представьте, вдруг поняла, что могла вообще не родиться. Проклинаю свое рождение. А в жизни у меня все «благополучно», прекрасный муж, дочь... Иногда ду­маю, что сойду с ума. Мне всего 26 лет.
N. N.
N. N.I
А если довериться неизвестности?..
Смерть — только факт, требующий изучения. Факт этот слишком велик, чтобы не иметь смысла. А разум — еще далеко не совершенство.
Знаете, почему маленькие так расстраиваются и протесту­ют, когда взрослые велят им ложиться спать?.. Потому что они думают, что спать — это уже НАВСЕГДА. Они еще не верят, что снова проснутся.
В. Л.
(Через несколько лет).
В. Л.!
Я пришла к выводу, что глупо отчаиваться на основании своего незнания. Опять стыдно, но уже по-другому...
Вам писала слабая истеричная женщина. У меня было все — и не было счастья из-за того, что я не могла найти смысла своей жизни. От этого и смерть представлялась концом всего...
Сейчас я многое потеряла (умерла сестра, умерла подруга, оставила любимую работу, чуть не рассталась с мужем, бо­лею). Смысл жизни так и не найден, и смерть не понята, а я счастлива.
Я слишком хотела быть счастливой, и смысл жизни искала только для себя. Я была уверена, что человечество существует только ради своего существования. Дерево, думала я, растет, только чтобы давать тень...
Нет прежнего ужаса перед смертью. Плохо лишь, что многого я не знаю. Не хватает силы принять свою ограничен­ность. Это, кажется, труднее, чем умереть...
N. N.
...Лет в четырнадцать, ясной ночью, сбежав из дома, под небом, ломившимся от звезд, я вдруг понял, что не смогу умереть, даже если сам этого захочу. Вселенная (так учили нас в школе) бесконечна во времени и в пространстве, нигде и никогда не началась и не кончится. А я ее часть, крохотная, но ее. Покуда есть сумма, есть и слагаемые. А значит, и я всегда был, есть и буду, в том или ином виде — сложенный ли, разложенный, никуда не денусь, даже если... Даже если она как-нибудь все же кончится. Но как же она кончится?.. Куда денутся эти звезды?.. А что за границей, где все кончается? Пустота?..
Смерть не врет, я это уже понимал, и вот поэтому мне нужна была теория бессмертия. Повезло: поблизости не было психиатра.
Года через полтора — увлечение математикой, новый взрыв. Едва не сошел с ума от радости, когда открылось, что я никак не могу существовать в единственном числе, что меня в бесконечном пространстве-времени бесконечное множество, и каждый из бесчисленных моих экземпляров лишь на беско­нечно малую величину отличается от другого... Бесконечные двойники, бесконечный ряд, от почти копии до почти антипода. Я умираю, в ту же секунду умирает еще бессчетное количество «я», но зато в тот же миг такое же количество их рождается!.. Нас бесконечно много!.. Что значит смерть, если ты сознаешь себя частицей великого неуничтожимого Целого?..
Грандиозную сию кашу никак не удавалось доварить, но я не хотел сдаваться...
В. А!
Зачем вам пишу? Не знаю. Захотелось погово­рить, причуда, а у меня правило: ни от одной из причуд не отказываться, так что уж потерпите.
Видели ли вы когда-нибудь Любопытного?
Мне 79 лет. Не очень почтенный старец. Не отпустил бороды. Стригу по-спортивному свои два с половиной волоса. Не сгибаюсь. Это очень просто: сон без подушки, два^гри упражнения ежедневно, воображая, что поднимаешься по ка­нату, заброшенному в бесконечность.
Не получаю пенсии, чтобы поменьше есть и побольше работать. Работаю, чтобы не участвовать в общественной ста­рости. Для этого же запретил себе погружаться в былое и думы. Видели ли вы когда-нибудь старичка, порхающего как мотылек?
Я почтальон. Разношу телеграммы и бандероли, порхаю со своей палочкой, благо ни один любимый сустав еще не отка­зывает. Обожаю сломанные лифты. А раньше я был, кажется, кем-то вроде вас, не помню точно, забыл.
На что ни посмотрю, все интересно и все смешно. «Впал в детство», — подумали вы. Может быть. Ничего не знаю. Ниче­го нет, кроме незначительной практики собственного сущест­вования. Кому это нужно? Мне меньше всех. Маленький опыт внимательного бесстрашия, может быть, что-то значит, но не знаю еще, что ждет меня за порогом, что же там такое, за этой замочной скважиной. Может быть, тоже смешно.
Я давно уже потерял границу между ближним и дальним. Меня, кажется, кое-кто любит, я люблю почти всех, вы дога­дываетесь, как это утомительно. И я все-таки не такой болван, чтобы не понимать, что вечная жизнь в этом совершеннейшем из миров была бы пыткой, достойной Нобелевской премии по садизму. Глупое любопытство: «а что здесь еще покажут?» — мешает уволиться (да вдруг окажется, что только в запас).
Что еще вам сообщить? Личная старость — прелестный возраст. Удивительная свобода. Если сохраняешь воображе­ние, можно все себе позволять. Чем больше немощей и болез­ней, тем скорее пройдут. Совсем близко предел Тишины. Это и всегда было близко, только отворачивался. Ну а теперь поворачивают: хватит, хватит валять дурака.
Кстати, простите за любопытство — верны ли слухи, что вы померли?
В любом случае эти "позывные вас ни к чему не обязывают.
N. N.
Поздним вечером,
чаще всего поздним вечером, где-нибудь в перелеске,
подальше от запаха человечьего, или где-нибудь на берегу,
где с тобой мы бывали, а ветер приметы стер, я развожу костер.
Письма старые жгу.
Старые письма, открытки старые с чудесами чистописания, словно мумии сухопарые, рассыпаются от касания.
Письма старые, старые письма,
они старыми были, когда и не родились мы.
Да и много ли времени нужно, скажи на милость,
чтобы дерево высохло и надломилось,
чтобы взять да и постареть,
а потом...
Старые письма, как люди старые,
одеваются по-осеннему.
Старые письма, как песни старые,
забываются,
но не всеми.
Письма старые жгу. Как много их. Я сначала сижу, не трогая,
ЖДУ.
не двигаясь, не выплескивая из рюкзака. Я костер развожу
сперва мысленно,
чтобы не заплясала рука...
Но пойми же, чудак, нету смысла хранить старые, совсем старые письма. Для чего им лежать? Кто-то вынет, полюбопытствует и опять
в ящик затиснет... Да и много ли проку, скажи на милость,
от прапрадедушкиного письма? Кое-где даже правописание устарело весьма.
Сплошняки пожелтевших пролежней.
Ежели истрепаться
вот так, до истаиваиия мозговой резьбы, обнаружатся отпечатки пальцев
судьбы...
Ну пора. Спички взял?.. Заодно закурим. Этот способ кремации малооригинален, зато культурен.
Тихо, весело, славно горят листочки,
как щенята друг с дружкой лижутся,
покойникам не чета —
видно, письма затем и пишутся,
чтобы их не читать,
а держать просто так, в этом ящике,
в обгорелом моем мозгу...
Письма жгу,
нанося убыток непоправимый архивам,
кабинетным червям ненасытным,
потомкам хилым,
исследователям исподнего — ничего,
пусть в анналах дерьма господнего, возбужденно жужжа, пороются и, пополнив его собой, успокоятся.
Отозвавшись на ворожбу,
пламя жадное, наконец, опомнилось,
охватило все разом,
восстало в рост.
Письма жгу —
это необходимый
сигнал для звезд.
Им, которые сверху так ясно видят
машинальную нашу возню,
нашептать бы,
что из этого выйдет,
взять за руку...
Не виню
и себя даже. Я так был слеп, что раскаянье окаменело. Птички божий! Клюйте смело ископаемый этот хлеб,
торопитесь, пока не продано,
быстро, быстро...
Вот «люблю» твое, вот оно,
эта искра.
Наконец встретились,
обнялись
два счастливца:
огонь и я.
Сколько встреч в тебе, сколько лиц —
столько длится
агония.
Загляни, душа, в пламя-зеркало, заглотни ушат дыма терпкого...
Вот старик седой и незрячий. Кому-то он объясниться хочет. В морщинах улыбку пряча,
бормочет:
я зачем-то учился драться, ходил в походы. Как бы все это пригодилось, коль знать бы,
кого рожу.
Мне бы только успеть прибраться да сжечь отходы,
я вас не задержу.
И быть может, в моей напрасности приоткроются дверцы...
Восприми, Господи, душу в ясности, распрями сердце.
* * *
...Приходится дожидаться ночи.
Уже произвел несколько деловых шевелений кто-то лице-рукий за оконным стеклом — там, где невесомо висит размы­тая лампа и, как листовое железо, распластаны дымящиеся бумаги. Это Зазеркалье или застеколье имеется у каждого человека, для обнаружения нужен лишь свет изнутри и взгляд наружу. В детстве верил, что там есть все для жизни, что все видимое — только приглашение в то пространство.
...Он является в некий час, отсутствующий на циферблате; в час, который поэты называют часом души. После некоторого промедления воспоследует провал в час Быка, смутный, обще­известный, который лучше проспать. Но перед этим (если не оглушен видимостью) — в час Обещания — явится Собесед­ник. Твой друг, опьяненный бессмертием. Провожатый, с ко­торым ничто не страшно.
Он посетит тебя в сновидении, которое ты забудешь. Он подарит тебе утро.
Доброе утро.

 

<<<< 1 2 3 4 5 6 7 8  

 

 



главная | карта сайта | контакты | © 2007-2015 psychologi.net.ru