Psychologi.net.ru

 


Будь в курсе!

загрузка...

 

Топ 10 самых популярных книг

Владимир Леви "Искусство быть собой "

Владимир Леви "Травматология любви"

Андрей Курпатов, Татьяна Девятова "Мифы большого города с доктором Курпатовым"

Курпатов А. "С неврозом по жизни."

Андрей Курпатов "Семейное счастье"

Андрей Ильичев "Главный рецепт женской неотразимости"

Гущина "Мужчина и методы его дрессировки"

Эрик Берн "Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных"

Игорь Вагин, Антонина Глущай "Основной инстинкт: психология интимных отношений"


 

Владимир Леви

ЦВЕТ СУДЬБЫ

 

Маршрут, или о чем разговор
...Перешвыривая прибрежные камушки, набегают волны. Медленно, словно оставляя за собой право еще подумать, отходит плавучий дом. Смотрите, прощайтесь...
Различима еще поседевшая пристань и дорога с провожаю­щими, они уже смотрят в другую сторону: букашечные ребя­тишки, собачонка, деревья... Виден ветер, один ветер...
Так захотелось войти в эту книгу, из какой-то другой. Отчаливающий корабль Времени...
Смешно в каждой очередной книжке заново знакомиться, давайте просто начнем. Авторы, между прочим, именно для того и пишут, чтобы с кем-нибудь познакомиться. Хотя бы с собой.
«...Вы защитите докторскую, получите руководство отделением психбольницы, заведование кафедрой или еще какое-нибудь повышение. Вам дадут писательский билет. Внимание общества довершит свое черное дело, и вы непоправимо изменитесь: несмотря на интерес к человеческой природе, вам будет наплевать на чьи-то болезни... Что вы думаете о моем характере и интеллек­те по этому письму? »
Ответы пишу под копирку. Но не только для памяти.

Написанное живет жизнью самостоятельной. Дубликат, как фотография, — дверца в другое измерение. Видишь не только себя, но и пространство, в которое заключен, и его движение.
Начиная, хотел дать подзаголовок: «Разговор в письмах, книга вторая». Первая, выпущенная в 1982 году, как и нынеш­няя, строилась на канве переписки, на обратной связи. Чита­тели и пациенты писали ее со мной.
Продолжение — разговор в письмах, но книга другая.
Не только в том дело, что прошло некое время и автор изменился, иначе пишет, иначе думает. Изменились и читате­ли, и пациенты..
Неуверенное многоточие. Фразы из разных писем, почти наугад.
« ..Сейчас я, кажется, разобралась во всех тонкостях человеческих взаимоотношений. Но мне все так же хочется повеситься»
« ..В первом письме я просил вас помочь мне подойти к психологии Теперь я хочу попросить вас о другом, Владимир Львович. Помогите мне написать диплом».
«...На портфеле я написал: «Чем хуже — тем лучше'» Со всеми учителями г<ер&.сорился».
Читать письма — почти то же самое, что вести психотера­певтический прием, где человека необходимо слушать. Люди — это те же книги, говорю я себе, но читать их труднее, не захлопнешь, если не нравятся
«...Как не допустить ошибок при подборе кадров? Принимаю — кажется, нормальный человек Через два-три месяца выясняется — принял шизофреника. А если их четыре—пять, а то и более?..»
«...Конфликтная ситуация является для меня высоко поднятым бревном. Самостоятельно снизить это бревно не удается».
«.. Вот уже несколько лет я неудержимо хочу обла­дать гипнозом».
«...Теперь за дело. Значит, так. Как бы ни было трудно и неприятно, на танцы — только трезвым».

Видите, как тяжело парню, какая целеустремленность. Он прочел пару книжек Леви и решил, как он пишет, овладеть самоусовершенствованием, прислал мне свой дневник для ознакомления и указаний.

Пять раз в жизни я писал письма авторам, поразившим меня своим талантом и человечностью. Преисполненный благодарности, просил о немногом: дочитать мое письмо до конца, если можно, ответить хоть парой слов...
Из этих писем четыре остались без ответа. Осведомившись по случаю о судьбе одного, узнал, что оно полетело в мусорную корзину нераспечатанным. Было очень обидно. Лишь много лет спустя выяснилось, что любимый мой автор не вскрывал писем от читателей принципиально. Они мешали ему работать. Человек огненный, безмерно отзывчивый, он себя знал: развернешь — пиши пропало, подставишься любой отраве, начнешь отвечать, не на бумаге, так мысленно. Делать что-либо, экономя себя, он не умел. Надо было дописать задуманное, он догорал...
На одно получил ответ. С любезностью, сдобренной ошибками правописания, мой кумир благодарил меня за понимание его исключительной занятости и подтверждал, что на все вопросы, мною задаваемые, и сверх того, можно найти исчерпывающие ответы в его сочинениях. Неприличная описка, размашистый автограф.
Узнал позже — в доме у него было нечто вроде филиала психолечебницы. Тяжелобольная жена, двое дефективных детей.
Еще одно письмо к знаменитости переписывал не единожды, присовокупляя новорожденную поэму (адресат — прекрасный поэт); перечитывал, устыжался, рвал на клочки, писал снова. Вышло, наконец, так гениально, что об отправлении не могло быть и речи. Не помышлял тогда, что через несколько лет у нас состоится встреча по его надобности. Совсем другой человек оказался передо мной, непохожий на того, которого я так обожал, принимая его и его писания за одно. Не хуже и не лучше, просто иной.
Я уже начинал догадываться, что это закономерность.
«...Мне кажется, психопатия не болезнь, а неосознанная специальность».
«...Сейчас много говорят о женственности. Но как этого добиться? У меня в городе нет знакомых женщин, не с кого брать пример. Поэтому я вынуждена обратиться к вам».
«...В своих книгах вы дали много советов краснеющим. А что делать бледнеющим? »
Читатель, знакомящийся с нами впервые! Осторожнее, вы уже чувствуете?..
За не очень долгую свою жизнь автор успел надавать столько советов и краснеющим, и бледнеющим, что если бы он сумел выполнить хоть тысячную долю из них сам, он давно бы стал совершенством и не имел нужды писать книги. Правда, это было бы чревато и некоторыми осложнениями, как то:
бессмертие,  необходимость  соблюдать режим дня,  а глав­ное — лишило бы его удовольствия повстречаться с вами.
...Итак, о чем разговор?
Догадываетесь: это уже послесловие. Книга собиралась не за один год. Глаз чуткий уловит в ней перебивы дыхания, перепады температур...
Если уподобить писание и чтение путешествию, что почти правда, то желательна маршрутная карта?
Четыре части — четыре смысловые территории этой книги отделены друг от дружки так же условно, как, скажем, Европа от Азии или шея от головы. Позвольте же предложить вам кратчайший путеводитель с обозначением кое-каких местно­стей. Путаный, ибо такова и особенность пространства, в которое мы вступаем. Человеческая природа, страна откло­нений.
Часть первая, ПОЛУОСТРОВ ОМЕГА — не то чтобы полу­остров, скорее зона. Кое-где колючая проволока... Неуютно. Обитатели разнообразных наружностей неприкаянно блуждают, либо таятся в норах и пишут душераздирающие письма. Внимание, среди этих зверьков и чудищ встречаются лучшие представители нашего вида. Некоторые могут оказаться на нас похожими, да, правду сказать, все похожи — этим вот пребы­ванием в зоне... Разговор же о том, как выбираться, куда и стоит ли.
Не притязая на ответ, расширим сперва поле зрения, углу­бившись в психологическую
СВЕТОТЕНЬ — часть вторую. Это заглавие, обнимающее живопись контрастов, оболочек, изнанок... Как отличить суть от видимости? Где мы истинны? Чужая душа — неужели потемки, ничего более? А своя?..
Вторая часть, местами спотыкательная, зато практичная, посвящена таинству жизненной роли. Перекресток разнове­ликих проблем, частично они выглянут из переписки. Скажу, опережая: основной фокус в том, чтобы научиться вылезать из своей шкуры. Вопрос, опять же — куда?
КОГДА-НИБУДЬ РАССКАЖУ, обещал я, помнится, — ког­да-нибудь и об этом... Целую книгу «Она и он» обещал, а вышла всего лишь часть этой книги. Самая объемистая — и все равно, сколько еще недосказанного. Теперь я думаю, что, пожалуй, естественнее растворять тему любви в других — это ведь обо всем... И о том, как из разных ветров жизни нашей, из красок внешних и внутренних, из затмений и озарений рождается
ЦВЕТ СУДЬБЫ. Здесь вообще все не так, не по плану. Я думал, что эта часть будет первой, а книга последней. Ошибся.
Закроем путеводитель? Не интересно, в конце концов, под­глядывать...

ПОЛУОСТРОВ ОМЕГА

Есть камни, с виду незамечательные, но внутри — красоты необычайной. Драгоценности в серых обложках. Расколоть трудно, они тверды.
Есть невидимые океаны и незримые материки. Есть суще­ства, увидеть которые можно, только в них превратившись.
А еще есть Бродячие Клады. Сами себя ищут. Солидные Чемоданы считают их сумасшедшими.
Там, за душой
Может быть, не ведая о том, вы работаете с Омегой в одной бригаде или бюро, сидите за одним столом, встречаетесь в подъезде или в постели; Омегой может быть ваш ребенок, отец, или мать, или оба вместе...
Может быть, вы с кем-то из Омег дружите или в кого-то из них влюблены, но, скорее всего, вы сами Омега. Вы можете иметь любую наружность, любой интел\ект, любую профес­сию, считаться или не считаться больным, занимать какой угодно пост, быть уважаемым, быть любимым, вам могут завидовать — и все зто не мешает вам быть Омегой.
Определение. В этой книге Омегой называется человек, которому не нравится быть собой.
Не тип. Не болезнь. Человеческое состояние, самочувствие. Положение, которое может перейти в способ существования.
Не нравиться себе могут не только Омеги. Но для Омег это... Чуть было не сказал: профессия. Нет, серьезнее.
В. Л.С
Мне всегда было трудно начинать (письма тоже) и всегда было радостно, когда что-то кончается. Наверное, у духовно здорового человека все наоборот.
Здесь и далее начало цитируемого письма ко мне обозначается моими инициалами. В конце вместо подписи автора письма — N. N. Начала моих ответов обозначаются N. N.I, окончания — В. Л. Ради сохранения тайны переписки некоторые детали опускаются или меняются.
Мне 29 лет. Рабочий. Образование — среднее специальное. Живу в сельской местности. Холост.
Суть моей проблемы в том, что я потерял себя. Потерял и то малое, что когда-то нашел. Я разучился улыбаться. Разучил­ся видеть мир, даже природу, хотя она была единственным местом, где я мог чувствовать себя свободным.
Меня многое интересовало. Я умел работать, я бы даже сказал, что умел работать с остервенением. Сейчас вижу, что в этом было что-то от отчаяния.
А теперь не могу ничего. Любое занятие сильно утомляет, все раздражает. Могу работать только там, где не надо думать. Ведь я могу думать только о себе. Видеть дома работающую мать всегда было чем-то вроде наказания. Но она всегда работала, и я работал. Ведь когда я что-то делал, я видел ее уже иначе. А теперь я теряю совесть. Теперь видеть ее работаю­щей — для меня бельмо на глазу.
Что еще о себе?..
Психологических способностей ноль целых. Простодушен. Глубокий инфантил, переживатель и раб обстоятельств.
А еще тщеславие, зависть и мазохизм. Не умею любить людей. Интеллект?.. Я человек не умный, но «для сельской местности» начитанный. Нерешительность доходит до смеш­ного. Все так и определяют причину моих сложностей — начитался. Согласен. Но не книги, конечно, виноваты. Все дело, видимо, в том, что во мне самом нет цельности. Душа из каких-то осколков. В жизни нужна естественность. Но где ее взять, если во мне все искусственное?..
С детства рос застенчивым, диким. Всегда отставал от сверстников, всегда только догонял. Всегда только готовился жить, но не жил. Редко мне удавалось быть самим собой.
...Скоро год, как от меня ушла Она. Сказала, что слабый. Я сыграл, наверное, не свою роль, и меня полюбили. Когда же стал самим собой, произошло обратное...
С того времени я не могу выйти из шока. Можно предста­вить, что это значит для меня, не знавшего женщины.
Любил ли я кого-нибудь? Не знаю...
У меня было много занятий, от астрономии до спорта, от литературы до техники. Мог до самозабвения играть в футбол в нашей местной команде. Пикассо научился плавать в семь­десят два года, а я и в двадцать семь хорошо плаваю. Был и моржом. Но, видимо, все зто было лишь для утешения собственного тщеславия, если сейчас ничего не осталось. Осталось только чтение лежа на диване. Но это все дальше уводит от реальности.
Владимир Львович, как научиться не думать? Постоянно в голове вертятся мысли... Иногда настолько ухожу в себя, что не узнаю людей. На эмоции окружающих реагирую с запозда­нием, отсюда моя неприветливость.
Куча зажимов: спина, дыхание, лицо. Когда волнуюсь, появляется легкое заикание. При более сильном возбуждении начинает трясти. Попадая в компанию незнакомых или малознакомых людей, плохо соображаю.
Я нервничаю трижды: сначала по какому-то поводу, потом — потому что нервничаю, а потом — когда нахожу в своем раздражении какую-то плохую черту своего характера.
Как научиться быть решительным?
Понял необходимость AT (аутотренинга. — В. Л.), пробовал заниматься, кое-что выходило — успокоение, переживание радости даже, но... Не пошло. Безответственно советовал дру­гим, а сам бросил. «Истина должна быть пережита».
Я понимаю, что меня съедает эгоцентризм, но где выход из него?
Как избавиться от мазохизма? Если мне плохо, то я сделаю себе еще хуже. Я не хочу, чтобы моя боль уходила. По мне, лучше боль в душе, чем пустота.
Нет чувства меры: или замкнут, или растроганно открове­нен, или молчалив, или бесконтрольно разговорчив, или равно­душен ко всему, или в рабстве у мелочей... Не могу понять той меры искренности и той меры психологических способностей, которые необходимы в человеческих отношениях. Для меня всегда была загадкой способность смотреть на себя глазами других. Результатами таких попыток были или страх «что обо мне подумают» (мне даже кажется, что и совести у меня не было, а был этот страх), или довольно бесцеремонное отно­шение к людям. Да, я теперь не только застенчив, но и бесцеремонен.
Мне кажется, что мне было бы намного легче жить, если бы я постоянно видел свое лицо. Так, в зале тяжелой атлетики мне легче было взять «свой вес», если я это делал у зеркала.
Физически устаю от общения. Мне легче выгрузить вагон кирпича. Постоянно чувствую фальшь в своих поступках и словах. С друзьями, конечно, легче. Я могу быть неплохим собеседником, если уверен, что ко мне относятся доброжелательно. Но подойти к малознакомому человеку, тем более к женщине... Задача, выполнимая только теоретически.
Понимаю, что надо внушить себе уверенность в доброжелательности окружающих. Но, по-моему, этой вере есть предел.
Сейчас я в отпуске и читаю вдоль и поперек ИБС («Искусство быть собой», одна из моих книг. — В. Л.). В меня, кажется, вселилось что-то нужное... Но потом мне придется зарабатывать насущный хлеб, и все потихоньку обесцветится.
Может быть, мне стоило бы обратиться к местному невро­патологу или психиатру? Но боюсь, что они начнут лечить меня пустырником. Может быть, сменить обстановку, уехать куда-нибудь, хоть на время вырваться? Но меня страшит неизвестность.
Отсутствие здравого разума мешает мне жить. Но вряд ли и здравый разум поможет сделать мою жизнь лучше, если нет за душой чего-то.
N. N.
N N.!
Разговариваю с вашим письмом.
Можно на «ты»?
Различил два адресата — Человека а Специали­ста. Завязка обычная: к Человеку обращаются, а Специалиста зовут на помощь, приглашают исполнять роль. На Человека надеются, а на Специалиста рассчитывают. Человеку в какие-то мгновения открывают душу, а Специалисту, научно выра­жаясь, мозги.
Должен ли я, в свой черед, разделить в тебе Человека и Пациента, разъединить?
Специалист.  Знаю, как ему помочь, но... Человек.   Не могу. Не хватает времени, не хватает сил. Не хватает жизни.
Ты думаешь, что написал о себе, только о себе? Нет, ты написал и обо мне, и о моем друге. И еще о многих и многих.
Возраст, образование, социальное, семейное положение — они и у тебя могли быть другими, даже пол мог быть другим, а все было бы ПО СУЩЕСТВУ то же.
Конкретность, подробности?.. Я не всегда отставал от сверстников, но мне всегда казалось, что отстаю, — в чем-то это была и правда... И мой друг, и я справедливо считаем себя не умными. Мы тоже застенчивы, хотя кажемся порой и бесце­ремонными. И нас тоже трясет, когда мы волнуемся, нам тоже легче выгрузить вагон кирпича, чем общаться. У нас тоже нет чувства меры, а есть тщеславие, зависть и нерешительность. И мазохизма хватает, а уж эгоцентризма...
И тоже только готовимся жить

А вот и наше типичное противоречие: «РЕДКО МНЕ УДА­ЕТСЯ БЫТЬ САМИМ СОБОЙ».
А чуть ниже, рассказывая о неудачной любви: «КОГДА ЖЕ СНОВА СТАЛ САМИМ СОБОЙ...»
В первом значении «быть самим собой», очевидно, не то же самое, чем во втором?.. В первом — с плюсом, во втором — с минусом?
Тоже не знаем, кого же считать собой. Того, кем хочется быть, что слишком редко удается, или того, каким не хочешь быть, но слишком часто приходится?.. Позитив или Негатив?
И мы не уверены, что умеем любить людей, а нервничаем не трижды — пожалуй, восьмижды.
Что на это ответит наш Пациент?.. «Мне от этого не легче»?
И нам тоже не легче.
Специалист готовится отвечать: как избавиться от зажимов в спине, от тяжести в голове, от страха перед грядущей импотенцией, от мазохизма, от еще какого-то «изма». Как общаться, как не общаться, как думать, как ни о чем не думать... Как воспитать в себе... Как освободиться от...
Человек. Погодите, ну сколько можно. Расскажите ему сразу, как избавиться от себя.
Специалист. Этой проблемы нет. Он уже от себя избавился. Сам сообщает, что потерял себя.
Человек.  Но он ведь живет.
Специалист. Вопрос, как избавиться от жизни, не в моей компетенции. Посмотрите: «...нет цельности. Душа из осколков». Обобщающее самонаблюдение, в этом суть.
Человек.  Ау вас цельность есть?
Специалист.   Ну как сказать... Речь о масштабе...
Человек. (Пациенту, через голову Специалиста). Не слушай его, он сейчас путается. Ты себя послушай... Разные голоса, да? Какофония. Но вот это она и есть, ЦЕЛЬНОСТЬ твоя, в теперешнем ее виде. Так тебе это слышится. Целое — в нем всего много, ты ведь и вокруг слышишь разное... У тебя еще не успел развиться гармонический слух. Душа из осколков?.. Ты еще не знаешь, не услышал еще, ЧЕМ они соединя­ются — там, в тебе...
Специалист.  Чем же?
Человек. Тем же, что соединяет и нас с вами, уважа­емый, хоть мы и говорим на разных языках. «Нет цельности» — кто это сказал о себе? Кто осознал?
Специалист. Он.
Человек. По вашему опыту: может ли осознать свою нецельность действительно нецельный человек?
Специалист. Может, если в момент осознания цельность присутствует. Если она восстанавливается. Это можно назвать реинтеграцией личности, в про­тивоположность распаду — дезинтеграции. Люди не­цельные кажутся себе цельными, хотя в каждый момент частичны. К счастью, редко такое состояние бывает необратимым.
Человек.  А у него?
Специалист. Судя по письму, обратимо. Но я бы не торопился с прогнозами. Уровень интеграции и в письме, как видите, сильно колеблется: то «собирается», то «плывет».
Человек. Чередование просветлений и затемне­ний?.. Это и у меня бывает.
Специалист. Вы подвижны, а у него подавленность, вялость и равнодушие.
Человек. Но ведь НАСТОЯЩЕЕ равнодушие никогда не переживается как боль!.. Духовные мертвецы ка­жутся себе очень живыми.
Специалист.  Стабильно дезинтегрированы.
Человек. А вы обратили внимание на его слова? «По мне, лучше боль в душе, чем пустота».
Специалист. Где-то я уже слышал: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать...» Вот почему некоторые так протестуют против наших лекарств. А он пус­тырника боится. Страдать и мыслить то хочет, то нет.
Человек.  А вы?
Специалист.  Признаться, устал.
Человек.  Поднатужимся?
Специалист. Все упирается в его внутренние про­тиворечия. Сопротивление: ничему не верит, всего боится. Любой совет нужно выполнить, а это требует каких-то усилий.
Человек.  Если решился написать...
Специалист. На бумаге легко быть и разумным, и смелым.
Человек. «Разум мне не поможет, если нет за душой чего-то...»
Специалист. Что у него за душой, я не знаю. Извините, у меня народ за дверьми. (Уходит).
Послушай... Вот ты заметил насчет зеркала — что свой вес берешь, если видишь свое лицо. Специалист называет это «обратной связью». Сейчас мне легко. Знаешь почему? Потому что я увидел свое лицо в тебе. И хочу, чтобы ты увидел свое — в моем.
...Этот твой шок — повод для кризиса. По-моему, тебе просто подставилось неудачное зеркало. «Слабый», по-моему, — это не лицо твое, а затылок.
«Не свою роль» сыграть нельзя в жизни. Понимаешь? Все роли — наши. Другой вопрос, насколько они нам по душе и как действуют на других. Кто нас любит — любит ВО ВСЕХ ролях, хотя и не все  роли   любит...
Поэтому довольно жестоко могу тебя успокоить: любви ты не потерял. Любовь еще не нашла тебя.
В. Л.
Он приходил ко мне в виде душевнобольного, именовался психопатом, величался невротиком. Старинный друг меланхо­лик, как и две тысячи лет назад, шептал, что он не желает жить, потому что это абсурд, и что теперь он шизоциклоид с психа­стенией и реактивной депрессией. Я добросовестно заполнял истории болезней и громоздил диагнозы. А он оборачивался и алкоголиком, и нарушителем общественного порядка, и добро­порядочным гражданином с невинной бессонницей, и домохо­зяйкой с головной болью. В заповедники психиатрии меж тем ринулась психология, и он потащил ко мне свои комплексы и профили личности. Он скрывался за ними с мешками своих забот, мечтаний, долгов, тревог по делу и не по делу, мучимый то страхом смерти, то мифическими последствиями детских грехов, то экзаменационными хвостами, то развалом семьи, то тем, что о нем подумал прохожий...
Я принимал его, слушал, обследовал. Убеждал, гипнотизи­ровал, развлекал и кормил лекарствами. Ему то нравилось, то не нравилось. С переменным успехом учил тому, что казалось общедоступным: самовнушению, играм, общению, мьпплению, жизни. «О, если бы это было общедоступно и для вашего покорного слуги, вот бы мы зажили!» — утешал я его.
Пошли нормальные люди с проблемами, а я все еще не догадывался, что краснеющий подросток, заикающийся и не смеющий поднять глаз, и солидный начальник с сердечными недомоганиями — это он в разных лицах; что он же — и неприступная начальникова жена с вымученной улыбкой, и образцовая неудачница-дочка, и раздражительный, полный гордых воспоминаний старик-тесть, боящийся сквозняков...
Начал писать, еще не понимая, что адресуюсь к нему. А он стал откликаться, наращивая многоголосье. То из дальней глубинки, то из соседней квартиры... И я учился узнавать его в людях, живших в библейские времена, в своих родичах и в себе...

Прыжок через стену
В нашем доме есть люди, чувствующие себя необитаемыми островами. Там где-то — материк, континент. Близко ли, далеко ли — может, и в двух шагах, — не доплыть. И никто не соединяет, не строит мост.
В. А!
Мне 33 года. Все эти годы я прожила в одиноче­стве. А в детстве была гадким утенком. Ни одного теплого слова, ни одной улыбки. Ловила на себе только злые, презри­тельные взгляды. О том, чтобы искать сочувствие и поддержку в семье в трудные минуты, я не мечтала. Тщательно скрывала свои промахи и неудачи, чтобы лишний раз не слышать упреки и едкие замечания.
Я ощущаю себя не человеком среди людей, а какой-то мерзкой букашкой.
Когда первый раз устроилась на работу после школы и почувствовала хорошее отношение окружающих, я испуга­лась. Для меня было странным такое отношение и мучительно неприятным. Я не знала, как себя вести. А человека, который не скрывал расположения ко мне, я обходила на пушечный выстрел и в конце концов уволилась. Вынести такое я не могла. Заняться любимым делом не имела возможности, так как везде наталкивалась на необходимость общения с людьми.
Вы спросите, почему я не обратилась за советом раньше. Да я просто не осознавала своего положения. Я ничего не знала о взаимоотношениях между людьми. Я даже не подозре­вала, что таковые существуют. Я жила, в буквальном смысле, низко наклонив голову, боялась посмотреть вокруг, считая, что ничего, кроме насмешливых взглядов, не увижу. Но с годами осмелела и огляделась...
Оказывается, ничего страшного. Я стала наблюдать за людьми. И вдруг сделала открытие, что люди — не одиночки, как я, и хорошо относятся друг к другу. Оказывается, счастье в общении. Люди улыбаются друг другу (даже этот факт был для меня новостью), люди ищут и находят друг у друга сочув­ствие и помощь. Для меня это было потрясающим открытием. Мне казалось, что мытарства мои кончились, — иди к людям, и они тебя поймут!.. Но не тут-то было. Люди, может быть, и поймут, только вот подойти-то к ним я не могу. Между нами стена, глухая, высокая. И бьюсь я об эту стену уже много лет.
Я угрюма, пассивна и безразлична ко всему и ко всем. Я вяла и безынициативна. Вся внутри себя, в реальной жизни не существую. Только изредка всплываю на поверхность и опять погружаюсь в себя, варюсь в собственном соку. Мое настроение ничем не проявляется внешне. И радость, и горе я переживаю в одиночку. Я могу быть в прекрасном расположении духа, но только для себя. Если в это-время ко мне кто-нибудь подойдет, просто так, поговорить, — мое настроение катастро­фически падает. Я боюсь людей У меня никогда не было близкого человека, друга, и я не знаю, что значит чувствовать себя как дома: дома я тоже чужая.
Если малознакомые мне улыбаются, то хорошо меня знаю­щие стараются меня избегать. Меня вроде бы и уважают в коллективе, и в то же время стараются не заметить, обойти. Мое общество всем в тягость, я никому не нужна. Порой удивляюсь, как мне удалось дожить до тридцати трех лет, почему у меня до сих пор не разорвалось сердце.
Мечтала о самоубийстве, даже давала себе срок... Извините меня за такое признание и не беспокойтесь: мне это не грозит. Я слишком труслива и в оправдание ищу отговорки. То мне жалко отца, то боюсь загробной жизни — а вдруг там не принимают непрошеных гостей. Недавно пришла мысль о монастыре... На сколько-нибудь решительные действия я не способна. Мне остается только жить, мучиться и мечтать об естественном конце. Я даже свой адрес вам дать боюсь.
N. N.
N. К!
Рад, что написали. Этот шаг, нелегко, наверное, давшийся, — уже начало пробивания скорлупы.
У вас открываются глаза. Вы сделали много самостоятельных открытий, а главное — убедились, что существуют в мире тепло и свет.
Теперь основное — поверить, что они доступны и вам. И более того: могут ВАМИ дариться.
Вы можете зажить полной жизнью, соединенной с людьми. Жизнь эта совсем близко, в двух шагах. Но шаги эти никто, кроме вас, не сделает.

Шаг   первый.  ПРИНЯТЬ СЕБЯ. Постарайтесь ответить:

почему я защищаюсь от внимания к себе и доброго
отношения, почему я боюсь любви? На каком основании я считаю себя непохожей на других,
если других я не знаю? Почему, чуждаясь людей, я в то же время так завишу от
их оценок (всего более воображаемых)? Что я потеряю, открывшись, как есть, хотя бы одному
человеку?
У вас уже есть понимание своего прежнего неведения и заблуждений. Но ведь вы не думаете, что прозрели окончатель­но? Вы не знаете ни людей, почитаемых вами за счастливцев, «нормальных», кажущихся вам одинаковыми, ни тех, кого среди них множество, — вами не замечаемых, таких же, как вы, одиноко страдающих, жаждущих...
Главное заблуждение — неверие в свою способность да­рить.

Шаг   второй.  ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ СТЕНУ.

Не биться, а перепрыгнуть! Перелететь.
Вы этого еще не пробовали. Ни разу. А стена, между прочим, не такая уж высокая и не такая глухая, как вам представляется. Она может упасть даже от случайного сотря­сения. Потому что это и не стена вовсе, а что-то вроде флаж­ков на веревочке, через которые боится перепрыгнуть загнан­ный волк. Флажки вы развесили сами, может быть, и не без помощи родителей.
«Иди к людям — они тебя поймут»?.. Ошибка. Опасно, вредно идти к людям за «пониманием». Опасно и мечтать об этом. Нет, не потому, что его нельзя получить, понимание. Можно. Не у всех, не всегда, но можно, порой и с избытком, которого мы не заслуживаем. А потому, что при такой уста­новке мы утрачиваем теплородность.
Вас станут отогревать, а вы, израсходовав полученное, бу­дете снова замерзать и снова искать тепла. Понимания, под­держки, участия... Путь, в конце которого яма безвылазная — душевный паразитизм. Похоже на наркоманию — никаких «поддерживающих» доз в конце концов не хватает...
«Мне нечего дарить. Во мне лишь холод и пустота. Не могу никого согреть. Во мне нет света. Мне нужен внешний ис­точник».
Да, когда гаснем, без него не воскреснуть. Но после реани­мации сердце поддерживает себя собственным ритмом.
Идите к людям, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ ИХ.
И не надо беспокоиться заранее, какая там у вас в душе температура и освещенность. Свет вспыхнет при встрече.
В. Л.
Из шахматных наблюдений: фигура, долго бездействовав­шая, внезапно может обрести страшную силу. Для этого нуж­но, чтобы партия продолжалась.
«Одиночество бегуна на длинные дистанции»
В. А!
Мне хочется рассказать вам свою историю. Мо­жет быть, она представит определенный интерес...
Отец мой сразу после войны стал жертвой ложного обви­нения и пропал навсегда. Кроме меня, у матери было еще трое, я был старший. Была еще престарелая бабушка. Всю семью выставили на улицу. Мама пошла в колхоз, там в гумне нас приютили. Сейчас, когда рассказываешь кому-нибудь из моло­дежи, слушают с недоверием... Не верят также, например, что в колхозе после восьмого класса я за два летних месяца заработал себе на кепку. Они сейчас за один день зарабатыва­ют больше.
Мама пошла в доярки. За работу в то время почти ничего не платили, но она не умела работать плохо.
Закончил обязательные 7 классов, дальше учиться не собирался, хотел работать. Но мама все-таки заставила меня пойти в среднюю школу. Для этого надо было ехать в город и жить в интернате. Все зимы ходил в одном пиджачке, пальто не было. По выходным дням голодал. Дома не было даже черного хлеба, питались картошкой.
Из школьной жизни основное воспоминание — издеватель­ства и насмешки. На переменах, а иногда и на уроках в меня кидались огрызками колбасы или свинины, а я отворачивался и глотал слюну. (Гораздо позднее, изучая психологию, я узнал, что есть люди, которых действительно не задевают насмешки и издевательства. Для меня это было невероятно). С содроганием вспоминаю сейчас, будто это было вчера, с какой изобретательностью надо мной, дошкольником, издевались взрослые дяди... Сколько помню свое детство и юность — всегда я, хилый, долговязый, рыжий, конопатый, был кем-то вроде шута при средневековом дворе. Так я свыкся с мыслью, что если кому-нибудь захочется поиздеваться над кем-то, и этим последним буду всегда я...
Где-то в девятом классе во мне произошел перелом. Если до этого я раньше учиться не хотел, то теперь решил, что буду учиться во что бы то ни стало.
Я всегда быстро схватывал новое и с особым удовлетворе­нием решал задачи на сообразительность. Читать научился сам, когда мне было всего три года, и очень удивлялся, что пяти—шестилетние дети у соседей читать не умеют Еще до школы прочитал много книг, и не только детских.
Поступил учиться в технический вуз. Жил на стипендию. Начал заниматься спортом, бегать на средние и длинные дис­танции. Обнаружилось, что голодный долговязый хиляк обладает большой выносливостью. Тренировался фанатически, че­рез три года стал чемпионом вузов города, совсем немного осталось до мастера спорта. Думаю, если бы лучше питался, то и мастерский рубеж покорился бы.
Я всегда был одет и обут хуже всех и не мог позволить себе развлечений, доступных другим. Это я компенсировал успеха­ми, превосходством, победами. Не раз были мысли о самоубий­стве, но удерживали злоба и беспредельная жажда мести. Злоба, дикая злоба заставляла меня сдавать экзаменационные сессии без единой четверки, двигаться вперед по гаревой дорожке, когда ноги отказывали, в глазах было темно и мозг отключался. Я плакал по ночам, а утром, стиснув зубы, опять шел самоутверждаться.
В студенческие годы я меньше подвергался издевательст­вам, чем в школе, не было уже таких пыток. У меня был какой-то авторитет, ко мне часто обращались за консультаци­ями. Но сынки родителей «с положением» не упускали случая продемонстрировать свое превосходство.
Особенно драматичными стали мои дела, когда наступило время поближе знакомиться с девушками. Здесь у меня вооб­ще не было никаких шансов...
Институт закончил с отличием. В 24 года был назначен заместителем директора предприятия, проработал там пять лет, неплохо. Ушел: общение с людьми на этой должности оказалось для меня непосильным. По сей день работаю рядо­вым инженером и от всех продвижений по служебной лестни­це категорически отказываюсь.
Я должен был стать выше своего окружения по уровню развития, по кругозору, по эрудиции. Я должен был стать выше всех, причем так, чтобы никто в этом не усомнился.
Более двадцати лет упорно занимался самообразованием: капитально изучал литературу, историю, философию, изобра­зительное искусство, театр. Всегда занимался одновременно не менее чем на двух курсах, кружках и т. п. Овладел фотогра­фией — есть снимки, отмеченные на конкурсах. Все, за что я берусь, я делаю фундаментально. Владею свободно нескольки­ми языками. Только работой над собой я мог отгонять разные невеселые мысли.
Положение мое, тем не менее, незавидное. У меня никогда не было друзей, ни одного. Мне 45 лет, а я до сих пор не женат и вряд ли женюсь. Никаких навыков общения с женщинами, никакого умения... Да и откуда ему взяться, этому умению, когда с детства вырабатывалось враждебно-настороженное отношение ко всем окружающим. Насмешки девушек и жен­щин воспринимал особенно болезненно. При разговорах на сексуальные темы даже в мужской компании становился виш­нево-красным.
Менял места работы, чтобы там, где меня не знают, начи­нать по-другому. Но ничего не помогало. Последние 10 лет вообще не делал никаких попыток сближения.
Получается, что в чем-то я ушел далеко вперед, в чем-то безнадежно отстал.
Иногда узнававшие меня поближе задавали вопросы такого типа: «Вот ты умный, да, эрудит. Но кому какая радость от этого?!»
Это ставило меня в тупик. Жажду мести, можно сказать, я удовлетворил. Стал на пять голов выше, а дальше что?
Еще «штрих к портрету»: для меня большой интерес быть заседателем народного суда. В каждом деле ищу глубинные причины межличностных конфликтов.
Особое место в программе моего самообразования заняла психология. Я самостоятельно изучил полный ее университет­ский курс и множество работ зарубежных, авторов по перво­источникам. Многое в формировании моей личности стало ясным, почти все... Не согласен с утверждением психологов, что первые три года жизни играют решающую роль. В моем случае, мне кажется, главное началось лет с шести.
Могу все детально проанализировать и объяснить, прекрас­но понимаю, что это «суперкомпенсация комплекса неполно­ценности», но...   Ничего    не    могу   изменить.   Все течет, как река в глубоком ущелье, не повернуть ни вправо, ни влево... Закончив исповедь, я почувствовал небывалое и непонят­ное облегчение.
N.N.
N. N.!
Вы действительно многое в себе поняли, почти все. Но  почти.
Насчет возможностей психологии уже, видимо, не заблуж­даетесь. Можно прекрасно ее изучить и при этом оставаться беспомощным и не постигать реальных людей. Даже это «не­понятное облегчение» после исповеди понять можно. Однако...
Опасность: незаметные шоры, занавески мнимого понима­ния. Психоанализ, типология личности, психопатология, экзи­стенциальная психология, ролевая теория — чего только нет, и все убедительно. А еще йога, еще оккультизм, еще астроло­гия... И там не все чушь. Всюду некие срезы реальности и отсветы истины. И вот мы за что-то цепляемся. Потом ухваты­ваемся покрепче — и... Начинаем узнавать. Знакомые типы, известные законы... Начинаем предсказывать, и все сов­падает, сбывается — почти все. Опять почему-то кое-что не клеится в собственной жизни, зато мы это теперь хорошо объясняем. И пусть кто-нибудь попробует пискнуть, что наши теории — предрассудки, более или менее наукообразные, что предсказания, даже самые обоснованные, — внушения и са­мовнушения, а если бредовые, то тем паче. Мы его так объ­ясним...
Оглядываясь, вижу нескончаемую череду таких вот занаве­сок на собственных глазах.
Итак, на сегодня. Путь блистательного самоутверждения — и тупик одиночества. Отчаянная война за самоуважение — война и победа! — и вдруг бессмысленность.
Вижу мальчишку, все того же мальчишку, голодного и смешного. А давай в него — колбасой!
Где же он?..
Убежал. Спрятался вон в того самоуверенного саркастиче­ского гражданина. Ага! Вот тут-то мы его и достанем, отсюда уж некуда!
...Отстали давно, а он все бежал, бежал. Никто уже не преследовал, а он прятался за свои дипломы, за горы книг, за аппаратуру, за эрудицию, за черт знает что. И вдруг оказался под стражей у себя самого. И вдруг понял (или еще нет?), что бежал от себя.
Он читал, поди, и солидные источники, где любовь объясня­ется вдоль и поперек, как необходимейший механизм продол­жения рода, личного удовлетворения и всяческих компен­саций, не говоря уж о возвышенной стороне дела. И он, наверное, все фундаментально узнал: когда что говорить, когда улыбаться, что раньше, что позже... «Дрянь какая, — шептал он — Вот если б сперва узнать, как не дрожать и не краснеть при одной только мысли, что подойдешь и заговоришь, просто заговоришь... Как не бежать?!»
Мальчик, слышишь?.. Откройся, выходи, ну не бойся. Про­сти нас. Прости, слышишь?.. Да, это мы, те самые, которые тебя обижали, травили и издевались. Но мы были маленькими, мы не понимали. Мы были маленькими, и нам тоже бывало жутко, поверь, каждому по-своему... Ты ведь и сам не понимал, ты не замечал, что мы разные, как и те страшные взрослые, — и они оставались маленькими, но не знали о том... Прости нас. Откройся... Еще не поздно.
В. Л.
О некоторых устарелых способах самозащиты
«Семь бед — один ответ». Уменьшиться, сжаться, притом постаравшись выкинуть из себя свое содержимое, чтобы не мешало, — вот что делают амебы, инфузории, гидры, когда им угрожает опасность. Точно так же поступают черви и гусеницы; точно так же, когда гонится враг, — хорьки, лисы, используя выкидываемое в качестве отравляющего вещества...
Теперь перечислим малую часть общеизвестных неприят­ностей, связанных с единоприродной защитной реакцией, ко­торую можно назвать спазматической. Понос, рвота, учащен­ное мочеиспускание, мигрень, колики, гипертония, стенокардия... Еще: заикание, бронхиальная астма. Еще: мы­шечная скованность, зажатость в общении, несостоятельность в интимном... Список уже внушительный.
Есть и другой. Сосудистая гипотония, чувство слабости, головокружение, обморок... Покраснение у застенчивых — расслабление артерий лица... Это непроизвольное разжатие — то же, что заставляет маленького жучка при опасности падать, притворяясь мертвым. Но он не притворяется, это наше тол­кование. Он просто отключается, а там будь что будет...
То, что у примитивных организмов охватывает сразу все этажи, у сложных выбирает себе место, ограничивается неким уровнем. Один из членов неладной семьи жалуется на голо­вные боли, у другого что-то с сердцем, у третьего — язва, у четвертого — алкоголизм... Получается уже не «семь бед — один ответ», а наоборот: «одна беда — семь ответов».
И если удается переменить внутренний климат, может произойти удивительное: все вдруг выздоравливают, каж­дый — от своего. А ты только помог поверить, что никто здесь не Омега...
Почему наш Омега подвержен такому неописуемому коли­честву всевозможных болячек? Он защищается. Защищается неумело, защищается неосознанно.
Защищается от себя.
Выход там же, где вход
В. А!
Очень банально: я утратил контакт с людьми. Меня не понимают. Прочитав ваши книги, я даже знаю, почему это происходит. Я очень напряжен, неспокоен. Для спокойствия мне нужно иметь успех в общении. А для этого нужно иметь спокойствие. Ничего не получается.
Самое страшное: накопление неудач. От этого совершенно отсутствует энтузиазм. Вся агрессивность направлена во­внутрь, сам себя ем. Не могу себя ничего заставить делать, апатия. Пытаюсь выходить из этого состояния, но, словно шарик в пропасти, при выведении из равновесия возвращаюсь в ту же точку. В этом порочном круге еще головные боли, дурной кишечник, насморки, аллергия и прочее.
А пойти не к кому. Это страшно. Это еще страшнее потому, что теоретически я знаю законы общения, по кино и книгам. Я не болен и, кажется, не идиот. Нужные фразы рождаются у меня в мозгу, но произнести их почему-то не могу.
Никогда в жизни не дрался. Боюсь сильных. Уступаю им сразу, без борьбы, потому что не вижу возможности победить, даже если буду бороться. Занимался немного каратэ, но опять никаких успехов. Чувствую даже какое-то странное удоволь­ствие, когда проигрываю.
Возиться со мной, естественно, никто не хочет. Был в нескольких местах. Посмотрели, почувствовали чуть-чуть этот ад И до свидания Начал заниматься AT, но, как во всем, полез вперед, не освоив азов, и бросил
Любимого дела у меня никакого нет. Пытался научиться играть на гитаре (у меня был когда-то абсолютный слух и неплохие данные, даже сочинял музыку; но дошел до непонятного — и все Вот это самое главное Непонятное пугает А оно ведь есть во всем И нужны мужество находчивость, предпри­имчивость, чтобы его обойти (?' — 1<<к в письме — В Л) Эти качества связаны с агрессивность) которая у меня недо­развита
Непонятое — это когда не знаешь как дальше поступить Какая-то застопоренность Привычка к трафаретам, страх перед оригинальным решением не проходит, нахрапом взять не могу Очевидно, нужно знать стратегию дела, иметь базу
У меня есть товарищ, которому все прекрасно удается. Я ему не завидую, но на его фоне жить очень сложно Жизнь проходит мимо меня. Мне уже 24 года Извините за отчаяние
N N
N N!
Самодиагностика близка к точной. Насчитал в письме столько-то пунктов черной самооценки нет того, нет сего, а что есть — не годится. Но еще один, не из последних упущен
НАДЕЖДА НА ПОМОЩЬ ДОБРОГО ДЯДЕНЬКИ.
А отчаяние — это когда нет надежды. Значит, отчаяния нет, извинять не за что
Уточняю - до отчаяния вы дошли. Но НЕ ВОШЛИ в него
Ад — но круг не последний, к чистилищу ближе
Вы не испытали ни голода, ни запредельной боли, не теряли бесценного, не спасали жизни. Отчаяние, по-вашему, — это слабость.
А отчаяние — это сила Страшная сила. То, что заставляет драться ОТЧАЯННО. Не «обходить непонятное» (вас цитирую), а ПРОХОДИТЬ насквозь.
За отчаянием — только смерть или жизнь.
Есть ли здесь непонятное?..
Рассмотрим положение, обсудим стратегию
Имеем (как минимум): непонимание, страх, бездеятель­ность, самоедство, отсутствие энтузиазма и — неутоленные желания, они же надежды. Суммируем: ад.
Требуется (как минимум): спокойствие и то, что вы называете «успехом в общении». Суммируем... Нет, пока подо­ждем.
Что уже испытано? Практически — ничего. Кроме страха, поспешности, отступлений...
Трафареты себя не оправдывают. Отказываться — боитесь.
Топтание на месте.
Что можно еще испытать? Практически — все.
С чего начинать? Практически — со всего.
Ведь, упав, все равно, что сперва поднять — голову или ногу, лишь бы подняться.
В любом начало главное— продолжение. А .любое продолжение так или иначе приведет к непонятному — «когда не знаешь, как поступать дальше». Если на этом продолжение закончится, неизбежен возврат назад. Повторение пройден­ного. Новый разбег Если продолжится — непонятное будет пройдено, то есть станет понятным. И приведет к новому непонятному.
Это знакомо каждому, кто хоть чему-нибудь научился.
И каждому знаком страх перед непонятным. Страх перед непонятной силой. Страх перед непонятным бессилием. Этот страх — ваша ошибка Осознайте, прочувствуйте его именно как ошибку. В непонятном — спасение.
Как полюбить себя. Что делать? — спрашиваете вы. Что мне делать со своей недоразвитой агрессивностью, с апатией, с тупостью и всеми прочими пунктами черной самооценки, включая и отсутствующие?
А вот что. Примите это за непонятное.
Давайте все это примем.
Вы себя уже любите, вы себя давно безответно любите.
Я известный себе — и неизвестный,
Я, понятный — и непонятный,
Я, какой был — и какого не было, какой есть — и какого нет, какой будет — и какого не будет,
даю себе право на жизнь,
принимаю себя,
ЖИВУ.
Ничего нового, решительно ничего. Это вы и стараетесь всю жизнь поселить у себя внутри.
Сделайте это содержанием своих самовнушений. Что бы ни произошло, как бы ни было — с этого опять начинать.
Принимать и любить себя — никто за нас этого делать не может.
Как составить свою светлую самооценку. Вы требуете доказательств. Вам нестерпимо хочется узнать, удостоверить­ся — за что, ну за что же любить себя?
Опыт жизни и общения достаточных оснований для любви к себе не дает. А вы себя все равно любите. Но вы так себе не нравитесь, так себя расстраиваете, раздражаете, так осточер­тели себе, что... (Вот еще один ваш собрат спрашивает в письме, как оторвать себе голову и где достать новую с инст­рукцией к употреблению).
У всякой медали оборотная сторона, всякая палка о двух концах, и что бабушка ни скажет, все надвое. Диалектика, практичнейшая из наук, почему-то менее всех прочих приме­няется в повседневной жизни. А она сообщает нам, что любое явление есть борьба и единство противоположностей. В том числе человек. В том числе вы. И если мы рискуем человека оценивать даже по такой базарной шкале, как
НЕДОСТАТКИ — ДОСТОИНСТВА,
то мы обязаны за каждым недостатком увидеть достоинство, а за каждым достоинством — недостаток. Потому что и эти свойства, весьма относительные, суть проявления противопо­ложностей, из которых слагается человек.
Двинемся от очевидного. Где ваша черная самооценка? Располагайте по пунктам.
Допустим:
апатичность, или отсутствие энтузиазма,
слабоволие,
трусость,
зажатость в общении,
пессимизм,
тупость...
Что еще хорошего о себе скажете? Забыли «неблагодар­ность себе».
...Ну, довольно. Теперь придется пошевелить мозгами: по­добрать каждой твари по паре. Оттуда, оттуда же, все из вас. Назовите мне хоть одно из своих светлых качеств. Не полу­чается?..
СКРОМНОСТЬ — прекрасно? Где ее диалектическая пара?
Вот: «зажатость в общении».
Не однозначно, не механически. Пару к тому, что вы назы­ваете своей трусостью, я назову не «смелостью» (с этим вы и сами, наверное, не согласитесь), а... БЕЗУМНОЙ смелостью. Да, ОТЧАЯННОЙ. Вы, я сказал уже, в это еще не вошли. Но это в вас есть.
Все всерьез:
апатичность                  — уснувшая жажда деятельности,
слабоволие                    — упорство, не нашедшее достойно-
го применения,
пессимизм                     — детская способность радоваться,
посаженная в холодильник,
тупость                           — безработная одаренность (в сидя-
чей забастовке протеста),
пониженная                  — самолюбие, чреватое манией ве-
самооценка                        личия.
Примерно в таком духе.
Простым размышлением вы можете получить свой Пози­тив — светлую самооценку, не нуждающуюся в подкреплени­ях. Вы увидите себя, непроявленного или полупроявленного. Потенциального.
Экспериментальный период. Никакого «успеха» — за­быть, исключить, запретить. Успех опасен, успех вреден!
...А что?
Исследование.
Исследование людей — общением; исследование обще­ния — сближением. Внимание. Наблюдение. «И пораженье от победы ты сам не должен отличать».
Вариант подхода. — Не помешаю?.. Можно познакомить­ся? Показалось, что ты один (одна), и я один. Вот и весь повод. Ищу общения, а общаться не умею. У тебя что-нибудь получа­ется?.. У меня тоже иногда, но если бы когда надо... Я и решил: черт с ним, не в этом дело. Не обязательно же должно что-то получаться. А вот просто узнать, узнать человека... Ты мне еще не веришь, вижу. Я тоже до дикости недоверчив и наивен, как поросенок. Скрытность, понимаешь ли, а при этом идиотское желание рассказывать о себе — видишь, уже начал... Одно время мне казалось, что я какой-то необитаемый остров. Теперь знаю, что нет — полуостров. Открыл перешеек, только переходить трудно. А ты  интересно живешь?..  Собак любишь?.. Я книжки почитываю, о психологии в том числе — запутал мозги порядочно, но надежд не теряю. Нет, пока не лечился, держусь пока. А тебе я этого вопроса не задаю. Да нет, ничего особенного не думаю... Вот почти анекдот. Написал я как-то одному врачу, психологу, который книжки издает. Вопросы кое-какие... Жду ответа — нету. Я уж и забыл, о чем писал. Вдруг приходит бумажка, а там лишь фраза:
ВЫХОД ИЗ БЕЗВЫХОДНОГО ПОЛОЖЕНИЯ ТАМ ЖЕ, ГДЕ ВХОД.
Наверное, он всем так отвечает?..
В. Л.
Здравствуй, мой Одиночка! Где бродишь понуро, в какой уголок забился? Во что вцепился опять отчаянно, со своей, как всегда, «последней» надеждой?..
Сколько уж лет тебе я пишу — и что же? Так до сих пор и не вылез из своей скорлупы и, кажется, не собираешься. А ведь она тебя давит.
Милый мой нелюдим, заранее знаю, чем начнешь ты зани­маться, едва прочитав эту книгу и даже не дочитав, — знаю! Все тем же: своей драгоценной личностью. Ну что, угадал?.. Шаришь по себе вдоль и поперек уже который год, облазил и обозрел все щелки и закоулки — и все не можешь остановить­ся. Хватит же наконец! Иди к людям!
Да-да, твой жестокий доктор гонит тебя на заклание. Он бы не делал этого, если бы не был уверен, что одиночество тебе лжет. Нет на свете ничего более ценного, чем одиночество. Но своего одиночества ты не ценишь, не понимаешь, не любишь, потому и боишься общения. Необщителен в Одиночестве — одинок в Общении.
...Слышу, слышу: «С чем мне идти к людям? Я слаб, беден, некрасив, смешон, я не умею говорить, не умею смеяться, я неинтересен, неестествен, я не могу, не гожусь, я-я-я-я...».
Так!.. Допустим, ты прав. Но тогда ответь, пожалуйста: раз ты такое ничтожество, каким себя объявляешь, какова причи­на так быть собой занятым? Зачем эдакой козявке уделять столько внимания?..
Вот и поймал тебя. Брось свои причитания. В глубине души ты оцениваешь себя очень недурно. Но боишься в этом при­знаться. А почему? Потому что не веришь, что так же незау­рядно тебя могут оценить и другие. Тебе нужны подтвержде­ния, но ты не веришь, что способен их получить.
В мутном зеркале видишь ты не себя, а чей-то недобрый чужой глаз. Оцениваешь себя глазами тех, о ком представле­ния не имеешь. Опыт общения твоего так ничтожен — почти никакого, ведь ты столько лет держишь себя в изоляции.
—  Кому и зачем я нужен?.. Что могу дать?.. Только повод для разочарований, насмешек...
Опять за свое! Как можешь ты судить о себе, не познав себя в действии?.. И в том ли главное, кто и что кому дает?
...Ах вот как. Кое-что ты узнал. Ты пострадал, обжегся. Тебя обижали, унижали, тебя били.
Верю, верю, сам это испытал. Но неужели не пришло еще в твою многострадальную голову, что тебя обижали люди, которых людьми можно назвать только-авансом? Неужели не подозревал, что живешь в зоопарке?
—  Нет! Не все они такие! Не все! Убедился: есть и добрые, и прекрасные. На сто голов выше меня! И вот как раз с ними тяжелее всего. Весь напрягаюсь, парализуюсь, утрачиваю по­следние крохи своих жалких мозгишек...
Ты противоречишь себе на каждом шагу. Есть, ты призна­ешь, люди хорошие, добрые, понимающие. Так что же ты им не веришь? И почему тебя интересует лишь то, как они К ТЕБЕ отнесутся, а не они сами?
Скажу больше. Бессознательно и ты это чувствуешь. Да, у каждого есть изнанка. Люди хорошие знаешь ли из кого происходят? Не из ангелов. Мой любимый друг, с которым мы с детства неразлучны и знаем друг дружку, как облупленных, этот неукротимый добряк, во времена оны, когда я был беспо­мощен, выступал в роли первого моего травителя. А потом стало доставаться ему, и не в последний черед от меня. Пожил в моей шкуре. До сих пор, вспоминая, смеемся. Тоже были аборигенами зоопарка, что из того?..
Если не веришь себе, поверь мне. Поступай по принципу «пятьдесят», выведенному из наблюдения, что из пятидесяти попыток сделать безнадежное дело, одна обязательно удастся. При условии, что попытки разнообразны!..

ВЫШЛО (Голубиная притча)

Все жирели и наглели, а ему доставались остатки или ничего вовсе. Уже начали перья хохлиться и сохнуть, почти засыпал.
Однажды на Пенсионерской Площади насыпано было мно­го, стая клевала бешено, а он маялся, как всегда, в сторонке.
Вдруг: пах! — пах! — пухх!.. Взлетели все разом. Это с ветки ворона бросилась.
Пока опомнились, успел что-то клюнуть.
Решил: в следующий раз по-вороньему налечу. По-во­роньему!
Вышло! Упал с крыши в клюющую толкотню — как сдунуло всех.
Теперь он в стае самый толстый и самый главный.
А там, в сторонке, — еще какой-то нахохлившийся экзем­пляр... Гнать его! Гнать в три шеи!
«Два нуля»
В. А!
Это письмо я пишу вам уже год — мысленно...
Мне 35 лет, образование высшее, замужем. Муж неплохой, двое детей. Материально обеспечены (квартира, обстановка, машина). Полный комплект бабушек, дедушек, теть и дядь. При таких обстоятельствах почти любая женщина средних способностей и средней внешности, как я, была бы довольна жизнью...
Перейду к сути проблемы. Поверьте, это не преувеличение и не настроение минуты. Говорю трезво и почти спокойно: меня никто, нигде, никогда не любил, не уважал и вообще не принимал во внимание. С раннего детства дома имела как будто бы все необходимое: и воспитание, и заботу, но в то же время была где-то на отшибе. А в школе травили и изводили. Была очкариком по прозвищу «два нуля», нескладной, медли­тельной. (Потом выправилась). Никогда не выбирали ни на какие должности, кроме редактора классной стенгазеты. Со мной не здороваются бывшие мои одноклассники и сокурсни­ки, хотя я не была ябедой и не выходила из неписаных школьных правил
Я всегда была вне коллектива: через один—два дня уже полное отчуждение. Вот к примеру, мелочь, но характерная. На работе у нас сотрудницы часто угощают друг друга блюда­ми домашнего приготовления. При этом считается, что меня в комнате нет, ко мне это не относится. Меня почти никогда не зовут с собой в столовую, не просят посидеть, зайти, погово­рить и т. п. Обычные, нормальные, человеческие отношения мне не доступны, как Эверест...
Не могу обижаться на окружающих — причина во мне самой. Не впадаю и в самобичевание — прошу совета и по­мощи.
Друзей у меня нет. Есть две приятельницы. Они рады, когда мы с мужем приходим к ним, но можно пересчитать по пальцам случаи, когда они приходили к нам просто в гости, а не по особому приглашению, на день рождения, скажем, с обильным застольем.
Мой муж почти такой же — мы парочка. Мы неинтересны и непривлекательны. У нас не хватает юмора. И дети, боюсь, будут такими же. Старшая дочь, ей 11 лет, тоже не может поставить себя на нужную ногу с одноклассниками. А она первая ученица, отлично рисует, занимается фигурным ката­нием. Что нам делать?..
У меня снижено зрение и отчасти слух, быстрые взгляды и шепот часто для меня недоступны — может быть, в этом одна из причин? Соседка мне как-то сказала, что не может говорить с человеком, если не видит его глаз, — для меня это было открытием...
Не поздно ли попытаться что-то изменить, хоть немножко? Может быть, ваш ролевой тренинг сможет помочь? Или обра­титься еще к какому-нибудь специалисту — какому? Спросят: а что у вас болит?..
Письмо посылаю почти «на деревню дедушке».
N. N.
N. N!
Вряд ли стоит пробиваться к перегруженным спе­циалистам. То, что вы с мужем в своем страдании «пароч­ка», — большая удача. Думали вместе?.. Каждому ведь что-то видней в другом.
Давние завалы, еще с детских лет... Ребенку, конечно, труд­но понять, почему его не любят или почему так ему кажется. Как и взрослого, его могут одолевать мрачные фантазии, всплывающая боль, воспоминания о бывшем не с ним... Хоро­шо помню лет в пять—семь приступы необъяснимой тоски со слезами — «никто не любит». А ведь меня любили, и горячо. Но что-то во мне самом не пропускало эту любовь. Когда с таким настроением вылезал к другим, действительно отвер­гали...
Почему не принимают, почему травят?.. Очкарик, толстяк, нескладный? Трус, слабый, ябеда? Чудак, непохожий на всех?.. Это не причины — только поводы. И очкарик, и обладатель самой что ни на есть восхитительной бородавки на носу, и трус, и дурак могут занимать в коллективе вполне теплое место и с удовольствием участвовать в травле себе подобных. Потому что один очкарик верит, что он очкарик, а другой — нет. Один чудак ждет унижения и получает его, а другой унижает сам. Одно удачное выступление может вознести из грязи в князи.
Приглашение к хамству. Чего ждешь от себя (не желаешь, а именно ждешь), во что в себе веришь, то и выходит Чего ждешь от других (не желаешь, а ждешь) дои получа­ешь. Как чувствуешь себя — так тебя и другие чувствуют. И ты чувствуешь других такими, каков ты сам. Если даже кажет­ся, что все наоборот.
Они страшно заразительны, эти скрытые ожидания. Они внушаются нами друг другу — мгновенно, непроизвольно, ми­нуя мысль. Если боишься собаки, она набросится. Если ждешь с уверенным трепетом, что тебя обхамят, — тебя обхамят. Не сумеют воспротивиться внушению, не устоят. И ты будешь ждать хамства снова и снова, с нарастающим торжеством.
Таким-то способом мы делаем себе погоду.
Ваши ожидания написаны у вас на лице. Наверное, и сейчас работает в вас эта привычка — не ожидать в общении ничего хорошего. Ни от себя, ни от других. (Не «не желать», а именно не ожидать. Желание-то как раз колоссальное, и оно ПРОТИВ вас).
Выражение лица у вас в основном не праздничное, навер­ное, так? И улыбка не то чтоб сияет? Понятно, понятно...
Но давайте отвлечемся от наших скорбей и поставим себя в положение человека, который вынужден видеть перед собой напряженно-постную физиономию, всеми фибрами излуча­ющую:
Я НЕ ЖДУ ОТ ТЕБЯ НИЧЕГО ХОРОШЕГО.
Вы! — вы — человек, перед которым пребывает сейчас эта физиономия! Вам не по себе, правда? Вам неуютно. Даже если секунду всего... А почему?
Потому что это излучение читается так:
НИЧЕГО ХОРОШЕГО ОТ МЕНЯ НЕ ЖДИ
Вот в чем фокус! Вот в этом перевертыше, в толковании. Так читаются эти ожидания — как обещания, так вос­принимаются они вами, и мной, и всеми. И невдомек нам, что у обладателя вышеозначенной физиономии, может быть, про­сто болит живот или там душа. И ничего он вовсе не обещает и вообще нас не видит.
Мы хотим быть хорошими. Для этого нам нужно, чтобы от нас ждали хорошего. Не желали, не требовали, а ждали — уверенно, празднично. Нам нужна вера, что мы хорошие, — тогда мы такими будем. И нам нужно, чтобы нам эту веру внушали.   Чем?..
Ожиданием, только ожиданием! — верой же.
А мы живем в замкнутом кругу недоверия. Требуем веры сперва от других, те, в свою очередь, — от нас. Но по требова­нию вера не дается — она только дарится, ни с того ни с сего. Мы до этого не додумываемся — просто так верить в хорошее, как младенцы. Вот и получается — два нуля...
Ремонт погоды. Уверен, вы умеете улыбаться и хохотать, ласкаться, говорить дерзости, шалить, делать глупости. Это называется невоспитанностью. Это называется естественно­стью. Это называется безобразием. Это называется обаянием. Когда как.
Так вот, чтобы помыть ребенка, но не выплескивать его с грязной водой... Чтобы не выплескивать эту воду себе на голову или соседу... Короче говоря, чтобы стать интересными и привлекательными, спросим себя:
не вжились ли в роль Неудачника — не упускаем ли свой
положительный опыт;
не заковали ли себя в неосмысленные запреты; не слишком ли опасаемся, что о нас скажут; не требуем ли от других чересчур многого, навлекая на
себя разочарования; не забываем ли прощать.
Это комплект вопросов с пометкой ОСВОБОЖДЕНИЕ. А это — ВЖИВАНИЕ:
желая быть интересными, не относимся ли к общению потребительски; достаточно ли вникаем в чужие горести, радости, странности;
замечаем ли людей, явно или скрыто на нас похожих, — ищем ли сближения, чтобы помочь им;
учимся ли у тех, кто нам нравится.
Наконец, ОСМЫСЛЕННОСТЬ:
заботимся ли о радости у себя дома — стараемся ли наполнять жизнь творчески, и не для себя только;
не узки ли, не суетны ли — не уничтожаем ли жизнь
путем жизнеобеспечения; ищем ли свой путь или плывем по течению, хотим быть
«не хуже других» — химерой по имени *КАК ВСЕ»...
Дав себе ответы, вы получите программу жизненного экс­перимента, он же ролевой тренинг, — в реальности, на своем месте.
Относительно же слабости зрения и слуха — уверен: дело совсем не в том. Множество слабовидящих и слепых прекрас­но общаются. Глухота тоже не помеха, если нет глухоты душевной.
В. Л.

Анекдот под гипнозом

Мама рассказывала, что первые два с половиной года жизни я не умел плакать, при недовольстве и боли только кряхтел; смеялся без передыху, обращался из коляски к про­хожим с речами на заливайском языке... Вокруг образовыва­лась зона отдыха. «Юморист будет, — определил пожилой дворник. — Чарли Чаплин, артист. Ишь, счастливчик...» Потом война...
Есть люди, которые не смеются, читая Зощенко. «Алиса в стране чудес» — ни одной улыбки. И мультфильмы, и киноко­медии, и цирк — не смешно. Не получается.
Вопрос.   Как развить в себе чувство юмора, если оно
отсутствует? Ответ.   Отнестись к его отсутствию с юмором.
Чувство юмора начинается с первой попытки принять себя не за пуп земли.
В детстве мы смеялись, когда нас подбрасывали и щекотали, когда кто-нибудь прятался, а потом появлялся вдруг. Когда у нас было просто хорошее настроение... Первый наш смех был беспричинным. Второй — от радости, что не боимся, и это уже был смех над собой. А взрослые вокруг улыбались нам и смеялись, потому что мы вытворяли массу нелепостей. В их смехе не было ничего унизительного. Он и был счастьем.
Мы думаем, юмор — это что-то такое, что у одного есть, у другого нет. Чему следует научиться, овладеть, так сказать, предметом. Смех, говорили нам, делится на положительный и отрицательный, а смех без причины — признак дурачины. Мир юмора представляется нам чем-то вроде комиссионного мага­зина, где все оценивают, и главное для любого — не остаться бы в дураках. Мы забыли, что смех — это жизнь, сообщающая себе, что она свободна.
И еще позабыли, что хотя юмор и всенародное, что греха таить, достояние, у каждого он свой, личный, особый. Забыли о своем праве иметь юмор собственного производства.
Вспоминается один парень, отличный автомеханик, симпа­тяга, умолявший меня научить его юмору.
—  Это страшно, — говорил он. — Вы представляете мое положение. В компанию придешь, всем весело, анекдоты тра­вят и все такое. И все смеются, КОГДА НАДО. А я — понима­ете? — Я НЕ ЗНАЮ, КОГДА НАДО СМЕЯТЬСЯ. И не смеюсь. Или смеюсь невпопад.
—  И я тоже
—  Э, бросьте, доктор Вы-то уж точно знаете, когда НАДО. Я вас прошу провести со мной смехогенную тренировку.
—  Как?..
—  Вот берем анекдот (достает толстенную тетрадь). Боль­ше тыщи уже, пять лет собираю... Главное, не пропустить, где самое оно... Память у меня ничего, сила воли... А по части юмора отстал. Но еще наверстаем. С гипнозом, а?
—  Ага. Ну а как?
—  Вот  читаем,  допустим:   «Пришел  Василий   Иванович. Петька спит на диване...» Точно на этом самом месте, когда НАДО СМЕЯТЬСЯ, вы делаете мне гипнотическое внушение, что ЭТО СМЕШНО. Вырабатываем рефлекс.
—  Стоп. Одну секунду... Смеяться НЕ НАДО. Нехорошо Стыдно. Неправильно. НЕ СМЕШНО — заорал я, не выдер­жав.
И он вдруг тоже подпрыгнул. Минут пять мы ржали как сумасшедшие. После чего резко смолкли во внезапном присту­пе обоюдного ужаса.
—  Ну что... дошло? — спросил я осторожно.
—  Не-а, — прошептал он сдавленно, переводя взгляд на пол. — Опять не понял.

Зоологическая прогулка

Вон та грустная тетя завела себе маленькую со­бачку, чтобы любить ее вместо ребенка. А вон тот мрачнова­тый дядя — здоровенного пса, чтобы перестать быть Омегой.
Какая школа, как он муштрует зубастого ученика! Какой классный Омега получается из собаки!
Этот парень бежит на стадион, чтобы накачать мышцы, стать сильным, уверенным — и перестать быть Омегой. Со­мнительно!.. Вот ты уже трижды чемпион, а все еще не пони­маешь, что тобой движет.
Чтобы стать Омегой, достаточно родиться на свет. Даже если тебя сразу же объявляют царем Вселенной — тебе же хуже. Вскоре ты убедишься, что это совсем не так.
Почему одни дети хотят стать взрослыми поскорее, а дру­гие наоборот? Потому что одни не хотят быть Омегами среди детей, а другие — среди взрослых. Кому как нравится.
Как-то целое лето я наблюдал петушиный гарем. Все было там честь по чести: красноперый красавец-король, придворные жены, подрастающее поколение. Не имея конкуренции, пове­литель благоденствовал и регулярно занимался самоусовер­шенствованием, что впоследствии сказалось на качестве по­лучившегося из него бульона. Жены же распределялись по иерархии и направляли на эту сторону всю свою умственную энергию. Альфа — Чернуха, мегера с гребешком, гоняла и клевала всех, не встречая сопротивления; все прочие — друг дружку, согласно статусу; а Омега, хохлатенькая Пеструшка, служила прочему коллективу козлом, простите, курицей отпу­щения — словом, все как положено.
Был, однако, в данной идиллии момент драматический.
Его Кукаречество, возможно в связи со своими философ­скими изысканиями, с некоторых пор изъявил романтические наклонности и начал явно предпочитать Пеструшку. Влюбился в бедняжку, буквально прохода не давал. Статуса ее это не изменило, даже наоборот, что вполне понятно; зато сказалось на яйценоскости. Каждое третье яйцо, прибывавшее в дом, было плодом этой страсти. Наконец, в один прекрасный день Пеструшка стала наседкой. Боже, что тут поднялось в курят­нике, какое крушение порядка и смятение чувств! Все стали клевать друг друга, не разбирая рангов и не соблюдая прили­чий. Чернуха посерела от зависти и, потеряв самоуважение, ушла в себя, теперь ее даже Омегой нельзя было назвать — никакого статуса, полный нуль. Пеструшка же, естественно, стала Альфой. Еще бы, она готовила миру наследников Его Кукаречества!..
Омеги есть и среди китов, и среди мышей, и среди обезьян, и среди бабочек. Среди всех, кто общается.
Термин из этологии, науки о поведении в природе. Буква греческого алфавита, последняя. Назвали сперва так исследо­ватели тех животных, которые в своих сообществах занимают место, первое с другого конца. Альфа — первый, Омега — последний. Соответственно: очередность и качество питания, вероятность быть побитым и выгнанным, шансы на выжива­ние, возможности размножения, самочувствие...
В жизнь природных Омег можно вникнуть, понаблюдав, скажем, за стайкой уличных голубей, цыплят или домашних рыбок, за деревенским стадом, за выводком котят или групп­кой малых детишек... Если удосужитесь, с решением не спе­шите.
Вот вы видите, как гонят, шпыняют, кусают, клюют, топчут слабого, как отнимают и те крохи, что он имеет; как оттирают и презирают робкого; какую образцово-показательную трепку устраивают изгою, нечаянно заглянувшему в чужое гнездо.
Природа жестока? Да. Природе слабые не нужны? Неиз­вестно. Зачем бы тогда слабым вообще рождаться, с такой упрямой регулярностью?
Ошибки, бракованные экземпляры?..
В природе ошибок нет.
Даже у рыб, существ жестко консервативных, статус особи может непредсказуемо изменяться. Перемена питания, созре­вание, добавки гормонов — зоологи и животноводы наблюда­ют, как это меняет «общественное положение». Заматеревший Омега может стать Альфой; Альфа, сломавший крыло или рог, побывавший в зубах у хищника или в капкане, — скатиться в Омеги и... так и остаться им, даже если все у него срастется.
Природные Омеги — не обязательно хилые, дефектные, неприспособленные, не обязательно трусы. Бывает, что они попросту своеобразные. Против белой вороны яростно объединяется вся серая стая: лети прочь и попробуй выживи!.. Выжить можно — белая ворона не слабее обычной, умнее и красивее. Но как оставить потомство? Вот если б пару себе под стать...
Сильнейшие выигрывают не всегда. Сила, во всяком случае, понятие не одномерное.
Похоже, что новые виды происходили из гонимых, которые не сдавались. Из малых вероятностей возник человек.
Предки наши были Омегами природы — беззащитными существами, без клыков, без когтей и без места под солнцем.
Они взывали друг к другу и к небу. Каждый новорожден­ный кричит этим криком.
«Твоя армия всюду»
В. Л.!
Мне 22 года. Я в полном тупике. Жить такой жизнью, какой я живу сейчас, не могу и не желаю. И если вы мне не поможете, для меня один путь...
Я глубоко болен, болен не физически (я на вид вполне здоровый парень), болен гораздо страшнее — духовно. Я знаю свою болезнь, я ее изучил почти до мелочей, но вот как себе помочь, не знаю.
Название этой болезни вроде бы не такое уж страшное — отсутствие Внутренней Свободы. Но на самом деле это гораз­до страшнее, чем быть даже физическим калекой. Жизнь для меня — сплошной кошмар. У меня нет ни друзей, ни девушки, да и кому нужен этот угрюмый парень, который в компании и слова-то путного сказать не может, неуклюж, замкнут, скован, как связанный, неестествен. Я не человек, я недоделок, дурак, чучело, я ненавижу себя такого и, поверьте, давно бы уже кончил все эти муки, если бы не одно обстоятельство.
Я узнал, что могу быть и другим.
Отслужил в армии. Два года постоянной, ежеминутной борьбы с собой, два года насмешек, обид, оскорблений со стороны товарищей, которые вполне справедливо считали ме­ня ненормальным. Это было очень тяжело. Но я старался не падать духом, работал над собой, перекраивал себя сверху донизу. И вы знаете, в этой борьбе во мне начал пробуждаться дух, воля к жизни, любовь к жизни, радость от жизни. Я открыл в себе ранее неведомые мне качества, такие, как доброта (настоящая доброта, а не слабонервность), независт­ливость, бескорыстие. Армия подарила мне дни настоящей Внутренней Свободы. Вы знаете, это такое ощущение, как, наверное, у птицы, которую из темной, тесной, душной клетки выпустили в голубое вольное небо. Я был открыт, уверен в себе, энергичен, смотрел на жизнь со спокойным оптимизмом и юмором, был самостоятельным, веселым, даже красноречи­вым. Я никому не завидовал, как раньше, я знал, что силен, я был самобытен. Все удивлялись, как я изменился. Со мной было интересно. Я нравился девушкам.
И вот теперь, когда я вернулся домой, все пошло прахом. Плод тяжкого двухлетнего труда над собой рухнул, пропал. Попав в те же условия, что и до армии, я не смог правильно сориентироваться, допустил несколько ошибок. Говоря по-футбольному, стал играть на удержание счета, хотя понимал, что работа над собой далеко не закончена, что пройдено как максимум полпути к цели. И в итоге сорвался, скатился еще ниже. Снова пессимизм, несамостоятельность, зависимость от чужих мнений, страхи, неуверенность в себе, скованность, неумение общаться...
Что же мне делать? Жить так я не могу, это не жизнь. Если бы мне сейчас снова попасть в армию, я опять стал бы другим человеком. Но это, видимо, невозможно. Что же мне делать, Владимир Львович, посоветуйте. Я хочу жить и радоваться. Я знаю, что это возможно. Ведь я не какой-нибудь ненормаль­ный, я вполне обыкновенный, нормальный в целом парень. Почему одним все дается от природы, а я должен мучиться? Где справедливость?
Я хочу жить: смеяться, радоваться, грустить, драться, ру­гаться, любить, добиваться... Хочу быть самим собой, разве это так уж много?
Мне нужна помощь, нужна как никогда, иначе я наломаю таких дров, что подумать страшно.
N.N.
N. N.!
«Я не человек, недоделок, дурак, чучело» — сей­час, может быть, уже и стыдно за это?..
У многих ребят бывает послеармейский кризис и развал, не знаешь, с какого винтика начать... Сказывается и внезапный спад напряжения (что-то вроде кессонной болезни, при резком переходе из высокого давления в низкое), и отвычка от «граж­данки» с ее суетой и соблазнами, и погружение в прежние жизненные роли, казалось, изжитые...
Из армии возвращаешься закаленным и повзрослевшим. Но закалка должна поддерживаться, а взросление — продол­жаться. Несравненно легче исполнять приказы, чем быть ко­мандиром себе самому, правда?
Духовная болезнь?.. А если спокойнее: фаза роста?
Мучительно? А если это так жмут душу неосмысленные понятия и мерки ценностей, в которых ей тесно?
«Где справедливость»? А в армии ты обдумывал, где спра­ведливость? .
Может быть, справедливость в том, чтобы тот, кто еще не доучился думать, доучивался в страданиях? Что еще может научить думать?..
Посмотри, в одном месте твоего письма: «товарищи вполне справедливо считали меня ненормальным...»
В другом: «...ведь я не какой-нибудь ненормальный, я впол­не обыкновенный, нормальный в целом парень».
Явно не ладится! Неправильно либо одно утверждение, либо другое, либо сразу оба.
Может быть правильно это: «нормальный В ЦЕЛОМ»?..
«Хочу быть самим собой, разве это так уж много?»
А по-твоему, мало?.. И вся жизнь едва ли вместит.
Из «самого себя» — приходится выбирать. Иначе вслепую выбирают тебя обстоятельства и случайности, включая собст­венную глупость, и выбор может тебе не понравиться. Вот этот, например, (как ты там себя обозвал?) — тоже ты, часть «тебя самого». Не самая лучшая, но ведь так просто не отпих­нешь сапогом. Тем более, ты сам за этого инфантильного паренька крепко держишься. Замечаешь в нем неприятную тебе зависимость от чужих мнений — и в то же время хочешь нравиться. Очень хочешь нравиться — но это же и есть зави­симость!
Значит, выбор: хотеть нравиться — или быть внутренне независимым? Что выбираешь?..
«Да ведь как раз и нравятся-то больше всех независимые!.. И я уже это испытал!»
Правильно. Значит, с чего начать?..
С упора на независимость. С отказа от желания нравиться.
«Но это желание сильнее меня. Как отказаться?.. Внушать себе: «Не хочу нравиться»? Стараться НЕ нравиться?»
Ну зачем же. Из крайности в крайность — не метод. И обманывать себя — «не хочу» — глупо.
А вот что реально — уравновесить Одно желание теснить Другим до степени, когда оно уже НЕ СВЯЗЫВАЕТ.
Конкретно — в общении — создать новые установки, они же цели, желания:
Я ОБЩАЮСЬ С ЛЮДЬМИ,
ЧТОБЫ ИХ УЗНАВАТЬ.
Я ОБЩАЮСЬ С ЛЮДЬМИ,
ЧТОБЫ ОНИ МНЕ НРАВИЛИСЬ.
Никакого самообмана. Всего этого ты и на самом деле хочешь. Только пока еще затерто, полуосознанно... Это по­следнее «чтобы они мне нравились» созвучно с твоим жела­нием быть независимым.
Вот и опора для Внутренней Свободы.
В армии ты совершил по отношению к себе подвиг, не побоимся такого слова. Выстоял, не сломался. Никто не знал, какою ценой. Никто не сочувствовал, не жалел, не гладил по головке — наоборот. Армия обернулась к тебе самой суровой стороной... И ты ей за это благодарен.
Открытие нового себя было таким потрясением, что ты от него несколько захмелел. А трезво?
Как получилось, что ограничение внешней свободы пробудило в тебе  внутреннюю?
Как вышло, что тяжкий труд, страдания и отсутствие мо­ральной поддержки (или назовем это поддержкой с другим знаком) превратили тебя из слабого в сильного, из зависимого в самостоятельного, из пессимиста в оптимиста — в Мужчину, короче говоря?
Не закономерность ли?..
Сосредоточься: ты остаешься воином. Армия продолжает­ся. Твоя армия всюду. Она в тебе.
В. Л.
Рассуждение о многообразии жилых помещений
В грешные годы увлечения типологией я делил Омег на абсолютных и относительных. Абсолютный Омега, представлялось мне, от рождения и всю жизнь, без передыш­ки, — такой, каким я был, не дай Бог памяти... В общем, ошибка природы, и лучше бы ему не родиться, такая вот самоотрицательная величина.
Оказалось, однако, что на всякого абсолютного Омегу най-де гея еще абсолютнее, да и сам он всегда способен к дальней­шему совершенствованию своего ничтожества, может дви­гаться к пределу недосягаемости — окончательности не достигает, а ничтожество увеличивает, и так без конца, что превосходнейше описал Достоевский Следовательно, умозак­лючил я, существуют лишь относительные Омеги, d абсолют­ный есть идеал с обратным знаком, интеграл бесконечно малых величин. И это внесло надежду. Количественный пока­затель, коэффициент «омежностк» (КОМ) стало возможным относить к разным сферам бытия, к зонам и уровням существования — различать, скажем, КОМ физиче .кий, соци­альный, семейный, любовный, умственный и так далее. Чело­века с большим КОМом видать сразу.
Важней, тем не менее, характеристики качественные. Их бесконечно много, не перечислить, приведу лишь три. Легко опознаваемые типажи, располагающиеся на лестнице... Имен­но их и можно встретить на лестнице любого жилого помеще­ния, но на разных высотах. Начнем снизу.
Омега Подвальный. На самом деле их очень много в подвалах и во всяческих подземельях, включая катакомбы, канализации. Их тянет в укрывища, в лоно матери-земли, их уволакивает туда древний пещерный инстинкт. Подростки — да, и не только... Соответственный цвет кожи и выражение глаз. Света не переносят, в темноте могут быть смелы и предприимчивы. Парии, отбросы общества?.. Да, бывает, неко­торые не имеют и паспортов; но по большей части эта отвер­женность — не объективное, а субъективное их состояние, самочувствие, в котором они, скоро ли, долго ли, находят комфорт и усладу. Здесь, под плитами шумящей цивилизации можно создать общество себе подобных, вернее, антиобщест­во, со своим порядком, диктатурой или демократией, как получится; здесь ты накоротке и с крысами, и с нечистой силой. Наркотики — само собой, что угодно. Отсюда, из их подвалов, идут ходы в Нижнее Заомежье, где человека уже нет...
Не всякий Подвальный Омега, однако, живет в подвале, не всякий даже додумывается, что это возможно. Ведь и не так просто — заиметь свой подвал, не правда ли?.. Подвал — всего лишь вынос вовне, объективация того мрака, который внут­ри — там, за душой... Мрака, с которым приходится жить. Внутренний подвал этот обычно сразу заметен, но они вовремя отводят глаза.
Омега Конурный (Берложный). Этих домоседов полно повсюду. В отличие от Подвального не стремится под землю, принимает все меры, чтобы укрепиться и забронироваться на занимаемом уровне, то бишь исконной жилплощади, а при ее отсутствии — хотя бы на съемной. Метафорический идеал: конура собачья, из коей, находясь внутри, позволительно ры­чать даже на хозяина. («Я ведь тебя не вижу и не хочу видеть, и откуда я знаю, что это ты»). Суперидеал — берлога мед­вежья.
Основной смысл конурности, конечно же, не в комфорте, а в сохранении некоего минимального Пространства Психоло­гической Безопасности (ППБ, нотабене, важнейшее из про­странств). Конуру можно устроить на службе, пожалуй, даже легче, чем дома. Проверенных товарищей можно туда пригла­шать, чтобы вместе попить чайку и поглодать косточку какой-нибудь глобальной проблемы. Модернизированная конура мо­жет иметь четыре колеса, мотор и лакированный корпус с багажником, то есть являть вид личного или служебного авто­мобиля; но это не обязательно, а в условиях дефицита бензина и запчастей скорее накладно.
Опытный многострадальный Конурный Омега в конце кон­цов просекает, что физически занимаемая конура (даже бер­лога) сама по себе не гарантирует ППБ, если не создать таковую внутри себя. Когда удается, в глазах появляется свет­лый отблеск колючей проволоки, все в порядке. Среднее Зао-межье сравнимо с хорошо оборудованным концлагерем, жи­вущим на полном самообслуживании и хозрасчете, в довольстве и сытости. Нерешенного остается лишь проблема прогулок по чужим территориям. Туда можно заглядывать с предупреждающей табличкой «Не смей меня нюхать», что не всегда помогает.
Омега Чердачный. Для персонажей третьего типа внутрен­нее пространство особо важно. Это мечтатели, чудаки, аскеты, оригиналы, органически неспособные бороться за места об­щего пользования. Чердак, пустой или со всякой всячиной и старыми книгами, — идеальное место для их священных уединений; но где найти такой в наше время?.. Разве что у Чухонцева:
...А бедный художник избрал слуховое окно, где воздух чердачный и слушать-то нечего вроде, но к небу поближе — и жарко цветет полотно, как дикий подсолнух, повернутый к ясной погоде.
Кратенький наш трактат не охватывает и тысячной доли затронутого. В том же ряду нельзя не упомянуть под конец об Омегах, не располагающихся вовсе нигде, а пребывающих, как говорят, в нетях. Омега Странствующий, Омега Бродячий, Омега-Шатун.
Суть дела, опять-таки, не в наличии физической жилплоща­ди и прописки, хотя это и бывает практически немаловажно. Откуда, спрашивается, происходит их беспокойство, охота к перемене мест, весьма мучительное свойство?.. Не поиск ли ППБ?.. Но, как сказал поэт, это еще и немногих добровольный крест — немногих, но добровольный. И сразу же вспоминает­ся Рыцарь Печального Образа, величайший образчик Омеги Чердачного, преодолевшего свою «омежность» и поднявшего­ся на высоты духовные, где инстинкт самосохранения и все прочие низменные побуждения преображаются до неузнавае­мости и диалектически самоуничтожаются.
Верхнее Заомежье — это оно и есть?..
Хэппи и К*
Дорогая редакция!
Умоляю, помогите мне найти доктора Л. Мне необходимо попасть к нему на прием, хотя... Простите, я, наверное, не смогу к нему пойти, я его ужасно боюсь...
Я в отчаянии, напишу вам все откровенно.
Мне 21 год, живу в маленьком городке, работаю лаборан­том. Есть родители, бабушка, сестры, братья, все любят меня, только я сама себя не люблю. Я ужасное существо, хотя внешне обыкновенная, вы ничего не заподозрите, пока не начнете со мной разговаривать.
Началось все с двенадцати лет, когда меня покусала сосед­ская собака. Она покусала еще и двух взрослых, думали, что бешеная, застрелили. А мне делали уколы от бешенства, и, как оказалось, напрасно: собака была здоровая, просто у нее утопили всех щенков и сбежал хозяин.
Но пока во всем разобрались, что-то во мне сломалось. Не могу забыть, как девчонки и мальчишки во дворе кричали, указывая на меня пальцами: «Не подходите к ней, она беше­ная!»
Вот с тех пор мысль о том, что я ненормальная, заполнила все мое существование, каждый миллиметр моей жизни и настолько раздула мою бедную голову, настолько стала невы­носимой, что я пишу вам это самоубийственное письмо.
Терзаясь ощущением собственной неполноценности, я об­ратилась к психиатру. Он решил, что мне необходимо лечить­ся, потому что я «абсолютно неприспособлена к жизни», и сказал моей знакомой, с которой я к нему ездила, что подозре­вает у меня шизофрению. Лечиться я не пошла.
Прочитала книги Л. Они вызвали во мне бурю чувств, но так и не объяснили мой конкретный случай.
Нет, я не верю, что это шизофрения. Я думаю, что моя проблема не относится к медицине и что причина моей не­приспособленности к жизни не в этом, а в чем-то другом. Но в чем?..
Могу еще сообщить и о такой своей странности: несмотря ни на что, ужасно люблю собак.
N. N.
N. N!
Скукоград, Серый зон, закоул Великопомойный, Кошачий взгон, Воробьиный луж, пятый лап, хвост налево.
Заливайский эпох, Селявийский зим, Полосатый лун.
Трижды гав!
Не пугайся, сейчас все поймешь. У нас свои даты и коорди­наты, я привык к точности. Ты попала на прием, как и хотела, а что же за психотерапевт без закидонов?..
Пока Хозяин бедствует в Телефонии (страна, лишенная запахов, в которую его уволакивает с отвратительным дребез­жанием нудный удав), пока он там барахтается, мы можем познакомиться. Здравствуй, меня зовут Хэппи. Прекрасно ви­жу и слышу тебя через этот кусочек бумаги, пахнущий, кроме тебя, синей пастой твоей шариковой авторучки, твоим ужи­ном, твоей комнатой, улицей, родственниками, косметикой, по-моему, излишней, и — ох много, слишком много... А это что такое?.. Твои слезы?!! В-вв-в! — сильный аллерген, но поста­раюсь справиться, раз уж взялся помочь.
Как ты уже, наверное, догадалась, я из породы существ, к которым ты чувствуешь расположение, за это — не сочти за фамильярность — я лизнул бы тебя в твой симпатичный, хотя и чересчур скуксенный носик... Представляюсь подробнее: экстерьер элитный, конституция сухая и крепкая, высота в холке — королевского стандарта, постав передних и задних конечностей образцовый, шерстный покров кудлатый, темпе­рамент юмористический, кондиция обаятельная, интеллект исключительный. Чемпион мира по дрессировке психиатров. Ну что еще сказать о себе? Мой папаша — наполовину дворя­нин, на четверть королевский шнапс-пудель, на четверть пар­дон-терьер. Мамочка — наполовину сенспаниелыпа, на чет­верть нью-такса, на шестнадцатую эскимосская лайка, следовательно, я — коктейль-лайф-терьер. Отчасти вегетариа­нец не ем консервов, из колбас — только академическую. Да забыл пол: мужской. Позиция хвоста ироническая. Иииззз.
...Изззвини, пришлось почесаться, сегодня на прогулке одна не слишком косметически грамотная особа сочла, что одной блохой меньше — не убыток... И-и-йх! Ну вот, все. Знаешь, блохи все-таки мешают печатать на машинке. А я, хоть навык и не ахти какой, все-таки немножко горжусь, что единствен­ный среди своих соплеменников... А вот на пианино принци­пиально не играю — не люблю ноту «си» пятой октавы, просто не выношу.
Расскажу тебе, что случилось сегодня. Я совершил ошибку: не удержался и подбежал поприветствовать малыша на ледяной горке — он замечательно пел свежей березовой струж­кой — запахи ведь поют, — подбежал и подпрыгнул, а его бабушка как завопит: «А-а-аН Укусит!! Уберите собаку!!» Ма­лыш со страху и поскользнулся, шлепнулся и поехал на спине вниз, головой вперед, — я его успел подправить на ходу, чтобы не ушибся, — что тут поднялось!.. Малыш в рев, бабуся в истерику, скандал, кто-то с кем-то поссорился совсем по дру­гому поводу, полоснуло холодом, солнце перестало смеяться... Я виноват, конечно! Грубая неосторожность: сперва надо было нюхнуть скамеечный ветерок, сразу же уловил бы, что у бабушки злокачественная псинофобия, что ее подружка в далеком детстве пострадала от взбесившегося бродяги... А теперь и у малыша будет собакобоязнь и общий страх перед жизнью. Вот сложности-то какие...
...Ну что же, теперь прием. Сядь удобно, спокойно. Рас­слабься... Свободней... Вот так. Смотри мне в глаза (ты их уже хорошо представляешь — шоколадные с лимонными искорка­ми), смотри ласково, как тебе хочется, не стесняйся. Можешь погладить, да, я это люблю...
А теперь внимательно-внимательно слушай. Ты знаешь, что наше племя лгать не любит, потому что ложь отвратительно пахнет, за километр чую, кто лжет, а уж если приблизится...
Итак, начну против шерстки, не взыщи. Ты завязла сама в себе, по уши, по глаза и выше. Много лет, говоря по-нашему, занимаешься ловлей одной и той же блохи, которую велича­ешь то ненормальностью, то шизофренией, то неприспособ­ленностью. А притом — нормальна, слишком нормальна, дитя мое! Такой нормальной нельзя быть. Это ужасная психическая нагрузка!
(Скажу по секрету: я даже не дал Хозяину дочитать твое письмо — у него был бы нервный припадок. Знаю его не первый год и лечу как могу).
Так вот: буксовка в своей скорлупке. Говорю тебе по этом), поводу свое «ГАВ»,
И другое скажу — что чую. Ты хорошая, искренняя, добрая, нежная. Верная, никогда не предашь. Можешь пожертвовать собой ради первого попавшегося пса, если разжалобит И можешь быть удивительно красивой, уж мне-то поверь'
У тебя громаднейшие возможности — быть счастливой дарить счастье!
Гав! Давай носиться, скоростью хвалиться! Хвост за-драв! — Брав! Прав! Здрав!
Гав! Давай кусаться, бегать и смеяться! Гав! — и никаких проблем! Я твои проблемы — съем!
А знаешь, и среди нас, псов, встречаются запроблемпсован-ные. Вот, например, наш дворовый Пуська-Короткохвост. Три пунктика у него: во-первых, короткий хвост. Действительно, коротковат, такой от рождения. Во-вторых, шерсть пегая, а не черная, как ему хочется, — он полагает, что НОРМАЛЬНАЯ шерсть только черная, как у меня. И третий: одно ухо висит, другое торчит. А он считает НОРМАЛЬНЫМ, чтобы висели оба, такое мнение внушила ему в щенячестве одна вислоухая моська.
По причине вышеозначенных пунктиков этот самый Пусь-ка занят неотрывно своей драгоценной персоной: то примина­ет ухо, то выискивает на помойках кучи угля или сажу какую-нибудь, чтобы вымазаться. А главное его занятие — безуспешные многочасовые попытки поймать собственный хвост: ты видела, наверное, как это некоторые псы делают, — вертится-вертится по кругу, а кончик-то убегает-убегает — такой вот заколдованный круг.
Я, как увижу, сразу разбегаюсь — и под бок носом, сбиваю с лап — падает, визжит, огрызается и опять за свое. Я снова сбиваю, пока не надоест. Однажды спросил:
—  Зачем хвост ловишь? Ну немного порезвиться — понят­но, но сколько же можно одно и то же? Ты что, рассчитываешь его поймать, свой обрубок?
—  А-гав.  В конце же концов же поймаю же когда же нибудь же. Хвост же мой собственный же, совсем же ведь близко же.  Поймаю — и уж не упущу уж, вытяну уж до нужной длины уж, до НОРМАЛЬНОЙ длины.
—  А потом?
—  А потом свяжу с ухом, чтобы отвисло НОРМАЛЬНО. А потом в химчистку пойду. А потом стану чемпионом породы. И все узнают, что я не просто нормальный, а что я САМЫЙ.
—  А зачем тебе это?
—  Чтобы завидовали.
—  А зачем чтобы завидовали?
Тут он слегка смутился, скульнул шепотом, приспустил хвостик и посмотрел на мой — так нескрываемо. Знал я, давно понял — тут и понимать нечего, — что сам он, Пуська, завиду­ет всем, у кого хвост длиннее, у кого шерсть темнее и у кого оба уха висят. Отчаянно, до визга завидует! Спаниелей ненавидит ужасно. И жалко мне стало его, и не сказал я ему, что он просто обыкновенный, нормальный дурак.
—  Ты бы, Пуська, книжки читал хорошие повнимательней. Ум развивают. Кругозор расширяют. Самокритику упорядочи­вают.
—  Читаю, читаю! Да толку что. Расстройство одно нервное от книжек ентих и разочарование психических функций на почве сшибки условных рефлексов. Ногу я поднимал на такие книжки, у большого столба.
—  Ну а что, например, читал? На что поднимал?
—  А вот. знаешь?.. Есть такой общеизвестный собаколог и пёсиатр, кандидат псинологических наук доктор Тигри. Слы­шал, может?
—  А-гав. «Искусство владеть хвостом»?
—  А-гав-гав.  И  «Искусство выть». А еще для кошек — «Охота за мышью», «Я и мышь», ну и всякое прочее. Прочитал. Буря чувств, от восторженного визга до желания проглотить собственный хвост, чтоб ему... А потом полная, окончательная и бесповоротная индиффер-р-рентность. Не объясняет мне моего  конкр-р-етного  случая,  не дает р-р-рецепта личного счастья. Вот попасть бы к нему на пр-р-рием...
—  На прием?.. Ну что ж, можно. В порядке исключения для приятеля могу составить протекцию, мне это ничего не стоит, я же его... Да, кстати, — вон он, видишь? Гав, ты что?..
Не ожидал я такой реакции: как сдунуло Пуську, махнул со всех четырех, поджав хвост под брюхо, и не появляется боль­ше. Но знаешь, странно, встретил я его недавно на пустыре, в составе одной свадебной процессии — и представляешь?.. Не поверил своим глазам! Хвост у него ВЫРОС, истинное со­бачье! Сантиметров на десять! А уши — поверишь ли — оба теперь торчат. Сделал вид, что не узнает меня. Ну, я не обидчив.
Эта ужасная и очаровательная жизнь непостижима и дол­жна быть такою! Не забывай удивляться! Ты уже немножко меня поняла?..
Чувствую, что могу поделиться с тобой одной своей сокро­венной собачьей мыслью. Грустная она, эта мысль. Жалко мне вас, людей. И знаешь за что?
За то, что долго живете.
Не умеете пользоваться избытком жизненной полноты, который отпущен вам. Мгновений не цените. Заряд солнца в вас — как бы зря. Думаете, раз их много, мгновений, то чего, собственно, торопиться? Такая долгая и такая скучная жизнь...
Для нас же, краткоживущих, все это яснее. Без лишних вопросов, без тягомотины — жить, жить, жить!! Здесь и сей­час! Любить — значит любить! Самозабвенно! Желать — зна­чит желать. На полную мощность! Ненавидеть — значит нена­видеть. Открыто и яростно! Д-р-раться так драться!
У нас просто нет времени для двух ваших главных поро­ков — лени и лживости, и нет средств для скуки. Вот почему мы вернее и благодарнее вас.
ЖИВИ КАЖДЫЙ ДЕНЬ ТАК, БУДТО ЗАВТРА УЙДЕШЬ, КАЖДЫЙ МИГ ЖИЗНИ — БЛАГОДАРИ!
Внюхивайся во Вселенную!!

P. S. Извини, я на прощание мысленно лизнул тебя в носик.
Читатель, я забыл вас попросить вот о чем. Пожалуйста, не читайте эту книгу со скоростью звука. Читайте ее го скоростью света.
Если вы приостановитесь в сей миг, попытавшись уяснить, что хотел выразить автор предыдущей строкой, метафора ли это, гипербола или врачебная шутка, то все правильно, благодарю, вы уже выполнили мою просьбу. Да, да, со всеми остановками. Большое спасибо!
В отличие от звука, входящего в одно ухо и выходящего через другое... Нет, не совсем то я сказал. Если звук музыкален, то есть если не врет, он задерживается в пространстве между ушами (его когда-то называли душой) и звучит там еще долго, не затихая, а в скрытом виде звучит вечно. И если читатель читательски музыкален, то есть не врет самому себе, то строчка, услышанная где-то в начале, непременно аукнется со страничкой в конце, с междометием в середине, со строч­кой, которая между строчек... И все свяжется — пусть не с первого чтения, — все, что связано не поверхностно, зазвучит едино.
Для этого желательно, конечно, обладать не слишком коротким вниманием и не чересчур рваной памятью; желательно продолжать чтение после чтения, иначе сказать — вживаться...

Продолжите, пожалуйста; а я лишь добавлю, что есть такой запыленный термин: просвещение, содержащий в себе нечто отдаленно родственное про-свечиванию (так раньше называли рентгеноскопию).
Скорость света внутри человека неизмерима, но ощутима. Автор имел счастье видеть, как свет входит в глаза через уши, через кожу и пальцы (у слепоглухих) — и как выходит через поступки, мысли и чувства, через те же глаза...
Но он ни разу не наблюдал, чтобы свет входил в кого-нибудь по методу быстрочтения, а выходил по методу быстрописания. И потому автор имеет наглость попросить вас еще кое о чем. А именно: будьте добры..

.

  1 2 3 4 5 6 7 8 >>>>

 

 



главная | карта сайта | контакты | © 2007-2015 psychologi.net.ru