Psychologi.net.ru

 


Будь в курсе!

загрузка...

 

Топ 10 самых популярных книг

Владимир Леви "Искусство быть собой "

Владимир Леви "Травматология любви"

Андрей Курпатов, Татьяна Девятова "Мифы большого города с доктором Курпатовым"

Курпатов А. "С неврозом по жизни."

Андрей Курпатов "Семейное счастье"

Андрей Ильичев "Главный рецепт женской неотразимости"

Гущина "Мужчина и методы его дрессировки"

Эрик Берн "Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных"

Игорь Вагин, Антонина Глущай "Основной инстинкт: психология интимных отношений"


 

Глава пятая НЕОСОЗНАННАЯ СВОБОДА

 

Прошло почти двадцать лет со дня его смерти, но все биле­ты - баснословно дорогие были проданы за два месяца до концерта «Памяти Александра Башлачева». Зна­чит, помнят... В первые годы перестройки, когда русский рок выплеснулся из подполья, Башлаче­ва называли последним русским поэтом, потом — уже посмертно — «самым ярким представите­лем рок - поколения 80-х», «певцом свободы». А его песня «Время колокольчиков» стала гимном уходящей эпохе.- «Долго шли зноем и морозами, все снесли и остались вольными...»
Я почти бежала по Лиговке к концертному залу, предвкушая встречу с самыми любимыми певцами, со своей юностью. Афиши обещали что-то неординарное: «Будут все»! И... не сдер­жали свое слово. Было очень неловко за устрои­телей и очень обидно. Мне казалось, что публи­ка не возмущается и не освистывает организа­торов только потому, что волею обстоятельств именно ей выпало «держать» эту чистую ноту — «памяти Башлачева».
На сцену, в череде занафталиненных парубков-рокеров 80-х, вышел «легенда русского рока» — Артемий Троицкий. Как всегда, хмур и чем-то недоволен. Чем — объяснил: «Вы не понимаете, снова возвращаются старые времена, в стране строится полицейское государство, власть глушит свободу слова...» Не дословно, но примерно так. Зрители в зале недоуменно переглядывались. Понимал ли вообще этот уважаемый человек, что он говорит о том, что у нас в стране нет свобо­ды слова, в микрофон Большого концертного за­ла «Октябрьский», аудитории в несколько тысяч человек без всякой боязни быть «репрессиро­ванным»?
А что же тогда означает эта пресловутая сво­бода слова? Как быстро мы успели забыть, что раньше подобные разговоры велись, если велись вообще, только на коммунальных кухнях, и то ше­потом и с оглядкой! Или мы вообще не понимаем смысла слова «свобода», уже разучились ее раз­личать? Или еще не научились ею пользоваться?

Сколько раз мы уже упомянули в книге слово «свобода»? Примета нашего времени...
Но употребляли мы его в разных контекстах, иногда довольно странных, и почти всегда Андрей использовал это слово с большой иронией — «сво­боды всякие разные». А в предисловии к книге на­писал, что новое время привело к тому, что опьяне­ние свободой стало пьянством. Мне кажется, что это не просто метафора. Ослабление позиций государства, полной зависимости человека от государства, возможно, привело к тому, что многие начали искать эту зависимость в других сферах. В стране действи­тельно, по статистике, сильно возросло потребление алкогольных напитков, наркотиков, пышным цве­том расцвели казино. На языке психологов и пси­хиатров это уже называется не просто игроманией, а каким-то вполне заморским термином: гемблинг. Правда, государство уже спохватилось и начинает закручивать гайки, вводит ограничения на рекламу и продажу алкоголя и табака, недавно взялось обеи­ми руками за игорный бизнес...
Не пойму я, что это — неизбежные издержки сво­боды или мы просто еще не научились ею поль­зоваться приличным образом? И что еще кроме го­сударственных институтов может удерживать че­ловека от разрушительного поведения?
Андрей, а увеличение степени свободы всегда оборачивается тем, что некоторое количество людей оказывается не в состоянии научиться им пользо­ваться во благо себе и другим? Или мы и в этом — какие-то особенные?
— Знаете, знаменитая фраза, что, мол, раб, устав­ший от свободы, потребует цепей, — это вовсе не ху­дожественный образ. Это наблюдение, причем весь­ма и весьма меткое. Почти универсальный принцип: падение тоталитарного или даже просто автократического режима знаменуется каким-нибудь десятилети­ем «свободы», а затем она вновь благополучно сменяет­ся «реставрацией». Вспомните Великую Французскую революцию — Бурбоны казнены, власть передана На­циональному собранию, а через несколько лет корону­ют Наполеона, и не просто коронуют, а императором делают! У нас та же самая история: монарха свергли, расстреляли, через несколько лет получили уже даже не царя даже, а самого настоящего диктатора — Иосифа Виссарионовича. Та же самая история и с Юлием Це­зарем случилась, и с Фиделем Кастро.
Дело в том, что, когда гибнет конструкция (властный институт, тоталитарная система, государственная ма­шина), привычка — внутренняя готовность людей к подчинению — никуда не девается, не рассасывается. Если человек привык подчиняться, то, как бы ни была мила ему свобода, он, привыкший к «руководящей ли­нии», подсознательно ждет какой-нибудь команды свер­ху. В общем, если мне, в соответствии с особенностями моей психической организации, нужен начальник, то я себе этого начальника вытребую, можете даже не со­мневаться. Иногда можно, правда, и перестараться — тогда монарх сменяется на диктатора. Иногда, напро­тив, происходит «мягкая реставрация» — то есть, как и положено, появляется лидер (в этом смысле «тоталитаризм» возвращается), но лидер вполне себе либе­ральный, а потому и завоеванная свобода не утрачи­вается полностью.
А процесс редукции привычки к подчинению про­исходит очень долго. Подчас мучительно долго — дол­жно смениться несколько поколений, чтобы вытравить из нас эту внутреннюю тягу к подчинению, чтобы мы смогли наконец ощутить себя свободными граждана­ми свободного гражданского общества. По мановению волшебной палочки это нигде не происходило. Даже в Европе при демократии (не при формальной, конеч­но, а при демократии—демократии) живут на самом деле не так уж давно. Может быть, лет сто? В Англии, Франции — чуть дольше. В Германии, Испании — на­оборот, меньше. Они коронованных особ на диктато­ров еще в XX веке меняли по полной программе. Институты гражданского общества — тоже не быстро формируются. Они ведь на то и институты граждан­ского общества, что из граждан состоят, а не из подчи­ненных — «чего-с изволите?..»
Поэтому нет ничего странного в том, что пока огром­ному количеству людей в нашей стране нужны какие-то начальники — «те, кто знают как», «те, кто могут», в об­щем — харизматичные лидеры (причем харизма чаще всего важнее здесь всего остального). В общем, кроме наших национальных особенностей тут и просто психо­логические особенности дают себя знать. Слава богу, что прежний тоталитарный режим — прежде всего сталин­ский — настолько себя дискредитировал, что возмож­ность его реставрации представляется весьма сомнительной. Да и время прошло. Сначала хрущевская «вольница» — «оттепель». Потом снова попытка реставрации, потом застой, бессильные генсеки, внутреннее разложе­ние власти. В общем, волны в соотношении «власть— подчинение» шли, к счастью, по затухающей, в нас все сильнее формировалась готовность к тому, что можно было бы назвать «гражданской свободой». Впрочем, опьянение свободой начала девяностых обернулось желанием «порядка». Мы в каком-то смысле зашли на новый виток, но его качество зато — уже совсем другое. Как бы там ни было, нам со своими цепями еще пред­стоит прощаться и прощаться. Слишком долго мы жили в Советском Союзе...
И что, у нас теперь полностью, абсолютно сво­бодных людей еще лет 50-70 не будет, эту человече­скую «породу» надо «вывести»?
— Возможно, вы будете смеяться, но такая порода действительно должна «выводиться». Можно сказать, селекционная работа требуется. Ведь власть — это не президент и не правительство, власть — это готов­ность людей к слепому подчинению (причем не обяза­тельно к страстному и подобострастному, достаточно и просто пассивного подчинения — мол, вы там ре­шите, а мы тут как-нибудь...). А это опять же не пре­зидент в людях формирует и не правительство, а ро­дители, воспитатели, учителя. То есть мы с вами. А ка­ких детей мы можем воспитать, если мы и сами-то еще внутреннюю свободу не чувствуем, не понимаем ее, не оберегаем и ищем — признаемся себе в этом честно, — за какой бы авторитет спрятаться? Ну не слишком, наверное, мы внутренне свободны...
Если же все это очень упростить, то свобода, с пси­хологической точки зрения, — это свобода человека от его же собственного страха. Если человек не испыты­вает страха, не боится последствий своих поступков, то он способен открыто высказываться, готов отстаивать свое право жить так, как он хочет, поступать так, как он считает нужным. Это и есть свобода — в психологиче­ском смысле. Несвобода же — это, напротив, наличие внутри человека этого страха: страха быть не таким, как все, иметь свой взгляд на мир, требовать уваже­ния к себе, к своему мнению, к своей позиции. А страхи передаются от поколения к поколению, мы их, сами о том не подозревая, транслируем своим детям.
Мы все, например, смертельно боимся ответствен­ности, боимся проявить инициативу, опасаемся при­знаться в том, что мы что-то сами сделали (у нас даже в научных работах ученые пишут: не «по моему мне­нию», а «по нашему мнению», даже если автор у этой работы один; или еще есть дипломатичный прием — автор пишет: «По мнению автора настоящей работы»). Я прекрасно помню, как на высказывание, начинающе­еся со слов «я считаю», у меня в школе учителя говори­ли: «"Я" — последняя буква алфавита». Да и вообще в нас этих страхов — тьма. Начиная со странного родительского заверения, что если мы не будем их слушать­ся, то нас заберет дяденька милиционер (чистый ГУЛАГ, конечно!), и заканчивая «ужасом», что если ты, не дай бог, будешь плохо учиться, то непременно станешь дворни­ком... Апокалиптические, конечно, перспективы!
Но что поделать?.. Нас так воспитывали, и все эти ужасы сидят в наших головах. А как следствие — ответ­ственности боимся, инициативу проявлять боимся, личное мнение, от греха подальше, иметь не рискуем.
Еще «дяденек милиционеров», мягко говоря, опасаем­ся и с ужасом думаем о том, что «не дай бог, что-нибудь случится» — и будешь работать дворником... Вот та­кой универсальный набор. И теперь попытайтесь сами сделать этот прогноз — скоро ли мы будем готовы к свободе в высоком и благородном ее понимании? Ско­ро ли она появится в нас? А она ведь только внутри нас и может появиться. Пока, надо признать, у нас — по основному закону страны, то есть по Конституции,—прав куда больше, чем мы способны принять к реализации. Велика пока нам наша Конституция, мы в ней как мла­денец в родительских сапогах. Но зато на вырост...
Страхи передаются из поколения в поколение. По мере трансформации общества меняется и структура страхов, достающихся следующему — подрастающе­му — поколению. И можно не сомневаться, что год от года количество людей, свободных от страхов, связан­ных с проявлением активности, самостоятельности, индивидуальности, личностных прав и амбиций, бу­дет расти. Но пока, конечно, фраза—«Что ты делаешь?! На тебя люди смотрят!» — вне конкуренции. В сотую долю секунды она способна отменить и Конституцию, и Международную конвенцию по правам человека да и вообще всякие права личности на что бы то ни было. «Люди смотрят!.. Срамота-то какая!..»

 

<<<< содержание >>>>

 

 


главная | карта сайта | контакты | © 2007-2015 psychologi.net.ru