Psychologi.net.ru

 


Будь в курсе!

загрузка...

 

Топ 10 самых популярных книг

Владимир Леви "Искусство быть собой "

Владимир Леви "Травматология любви"

Андрей Курпатов, Татьяна Девятова "Мифы большого города с доктором Курпатовым"

Курпатов А. "С неврозом по жизни."

Андрей Курпатов "Семейное счастье"

Андрей Ильичев "Главный рецепт женской неотразимости"

Гущина "Мужчина и методы его дрессировки"

Эрик Берн "Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных"

Игорь Вагин, Антонина Глущай "Основной инстинкт: психология интимных отношений"


 

 Свои и наши

 

Сегодня я проявляю чудеса тупости и упёртости. Мне кажется, что проблема поиска национальной идентичности существует. И ответ на вопрос кто такие «мы»?он важный. Русские, русскоязыч­ные, россияне... Вот у американцев же есть такое определение: «афроамериканец это американец африканского происхождения». Ну, что-то подобное можно сказать про нас?

—Андрей, но десятки миллионов людей в России идентифицируют себя как русские, называют себя русскими. И что-то под этим понимают. Что?
— Меня очень смущает попытка найти какую-то чистую особенную русскую нацию. Она с какими бу­дет глазами? Ну ответьте, цвет глаз у них какой будет? Мы не знаем. Цвет волос какой? По идее — они долж­ны быть какие-то русичи, то есть русые?
Ага, белобрысые и голубоглазые...

— Да, какие-то сплошные немцы выходят, а то и скандинавы. Смешно. Поэтому мне кажется, что это тупиковая история — искать русского. Нам надо ста­новиться русскими.
Вот! Кто такой русский? Вы говорите, что у нас есть национальные особенности. Если у нас такой пси­хологический ракурс давайте определим «настоящего русского» по психологическим приметам.
— У нас, как я уже говорил, такая странная помесь «кота» с «собакой». Нам очень важно, чтобы над нами «сверху» кто-то был. Но при этом мы будем его слегка недолюбливать. В отличие от самурая, который ради своего императора харакири себе сделает, и ни один мускул на лице у него не дрогнет. И уж точно ему в го­лову не придет про своего императора анекдоты рас­сказывать. А у нас же нельзя без анекдота. При этом в отсутствие руководящей руки тоже ничего не получа­ется. Мне кажется, что это и есть внутреннее противо­речие нашей «национальной психологии». С одной сто­роны, мы очень нуждаемся в том, чтобы было «сверху» что-то великое и могучее, которое нами будет руково­дить. А с другой стороны, мы совершенно не умеем подчиняться. У нас если подчинение, то при полной утрате инициативы — такой внутренний саботаж: мол, хотите, чтобы мы подчинялись, мы подчинимся, толь­ко головы «выключим», будем как куклы, а вы делай­те с нами что хотите.
Впрочем, может быть, эта психологическая особен­ность — как раз достоинство нашего «типа»? Только бы вот нам мозги не «выключать», когда мы встраи­ваемся в систему, и было бы замечательно. Ведь ког­да ты работаешь в системе, но при этом сохраняешь за собой индивидуальную креативность, это дает тебе огромные возможности для творчества. В восточной культуре подчинение происходит вместе с мозгами: слова начальника не подвергаются сомнению и не об­суждаются, как в армии. И это большая проблема во­сточной культуры. Кстати, японцы, например, уже осознали эту трудность, и там существует государст­венная программа, рассчитанная на сто лет (вы только задумайтесь — на сто лет!), по переустройству нации, выработке у нее — в противовес к безоговорочному подчинению — способности к креативному мышле­нию. То есть чтобы юные японцы не падали ниц пе­ред авторитетом, но могли высказать свое мнение, привносили в общее дело что-то свое, свой взгляд, свою индивидуальность.
Итак, японское правительство ставит перед собой задачу воспитать через сто лет людей, которые спокой­но и с некоторой критикой относятся к давлению авто­ритетов. Как шутил в подобных случаях выдающийся психолог Лев Маркович Веккер, «гений—это не тот, кто не совершает ошибок. Но наш долг перед гением — их исправить». В общем, гениев следует признавать, видеть в них авторитет, но нельзя останавливаться на достигнутом, надо двигаться дальше. Мы же, слава богу, из­бавлены от слепого чинопочитания японца, мы доста­точно легко свергаем авторитеты. Но при этом, в от­личие от западного человека, в них очень нуждаемся.
И мне кажется, мы способны найти некую сбалан­сированную позицию: с одной стороны, не впадать в какое-то абсолютное восхищение или восторги по по­воду кого-то или чего-то, но с другой стороны — по­нимать, что мы должны иметь и уважать авторитеты, по крайней мере в каких-то областях (в науке, культу­ре, политике или экономике). Без фанатизма, но с по­ниманием того, что другие люди способны делать удивительные вещи, что у них можно учиться этому, что можно продолжать и развивать их достижения. В об­щем, учиться объективной оценке — не ниспровер­гать авторитеты только потому, что они авторитеты, но и не превращаться перед ними в слизеобразную, ни на что не похожую массу.
А ведь у нас как дела обстоят, например, с начальни­ками? Их или боятся до физиологических реакций раз­ного рода и качества, или плюют на них с высокой колокольни, потому как — «тоже мне умник выискал­ся». И постоянно несчастных начальников проверяют на вшивость. Назначили нового начальника, и тут же собирается весь коллектив, чтобы обсудить план-стратегию: как они будут его сейчас проверять, экза­меновать, трамбовать, устраивать ему «темную» и так далее.

Сразу вспомнился школьный вариант: молодень­кую учительницу довести до слез. Какими же мы, дети, были жестокими! Изменилось ли что-то, ког­да мы выросли?

— Мы проверяем любой авторитет на состоятель­ность: достаточно ли ты сильный руководитель для того, чтобы все-таки прекратить наши попытки тебя свергнуть? Но неужели мы только под железной пятой можем работать? Неужели мы только такого началь­ника примем и уважать будем, который нас физионо­мией об стол будет воспитывать? И мы должны пони­мать за собой эту склонность — искать себе деспота, и все-таки научиться подчиняться не деспоту, а про­сто талантливому человеку, видя, понимая и ценя его талант. Ведь истинный авторитет — это талантливый, а не просто властный человек. Но умеем ли мы уважать талант? И не стоит ли нам в этом направлении над собой поработать? Ведь только с появлением таких авторитетов в нашем массовом сознании мы сможем эффективно развиваться. Короче говоря, авторитетом для нас должен стать не тот, кто дал нам по шее, и мы начали его бояться, а тот, кто добился результатов в своем деле, и следовательно, у него можно и нужно учиться.   

Добрее, еще добрее...

У меня грустные переживания по поводу этого «диагноза». Ну конечно, это здорово со страниц ста газет сообщить читателям, как надо. С одной стороны иметь авторитеты, а с другой сторо­ны свободное художество. Да, может быть, какие-то отдельные личности и проникнутся. Но как од­ними разговорами изменить ситуацию? Непонятно.
А с помощью государства рихтовать националь­ные особенности и вовсе тупиковый вариант. Уже крылатой фразой стало высказывание одного крестьянина, его сейчас все политики-аналитики цитируют: «Нам свободу давать вредно, мы тут же хулиганить начинаем». А если чуть «повертикалънее»  - у либералов асфиксия, задыхаются. В об­щем, поворачивая сверху туда-сюда рубильник де­мократии, ничего не сделать. Вот такие кухонные рассуждения о большой по­литике. Тоже своеобразная национальная особен­ность. Делюсь ими с Андреем.

— Разумеется, эта задача таким образом не решает­ся. И рассказывать со страниц газет надо не о том, что у нас каким-то особенным образом иерархический ин­стинкт устроен, а о том, что нужно уважать труд людей, их талант, способности. Но и этому нужно учиться. Не знаю, быть может, это проблема языка, но если мы начинаем о ком-то положительно отзываться, у нас тут же хвалебная песнь получается — «О великий гуру!»...
— С припиской — «На правах рекламы».
— Да. А как только попытка «объективности» осу­ществляется, то сразу сплошное ехидство вылезает, ко­торое у нас почему-то «иронией» называется. Вроде бы и хорошо о человеке пишут, но обязательно вставят какой-нибудь пассаж язвительный, чтобы принизить, дезавуировать, дистанцироваться. Обязательно какие-нибудь оговорки сделать—мол, «но вообще-то...», «по сравнению с...», «лучше уж так, чем...» и так далее.
Иначе люди не поверят, а то и обвинят в под­купности.
— Правильно, подумают — «заказуха», «джинса». Есть у меня одна знакомая журналистка—очень талан­тливая и вообще большая умница. Она ведет колонку в одной «знаковой» газете, рассказывает там про новин­ки в мире искусства. И прямо плакалась мне — гово­рит: «Это просто непонятно. Напишу статью про какой-нибудь спектакль — ну очень хороший, замечательный! Мне все понравилось, и хочется, чтобы больше людей его посмотрело, потому что действительно стоящий. Приношу сдавать материал, а мне редактор: "Ну нет, так не пойдет. Так нельзя. Очень положительная ре­цензия. Надо как-нибудь это исправить"». Вот теперь и думай, что мы читаем в СМИ, — позицию журналиста узнаем или позицию журналиста, адаптированную, цензурированную по принципу «Никогда и ни о чем не говори хорошо. Только о мертвых».
Да и вообще, боятся у нас люди высказывать свое мнение, когда им что-то нравится. Ведь тут риск боль­шой — вдруг тебе нравится, а это не так хорошо, как тебе кажется, и смеяться будут... Ужас-ужас! Позор не­милосердный! Легче всего охаять. Высказался, ноги вытер — и тут всегда ведь аргументы найдутся для до­казательства «своей позиции». Поэтому в лучшем слу­чае мы напишем так, чтобы было непонятно — нра­вится нам что-то или не нравится. И не придерешься. Помню, брала у меня одна дама интервью, а потом снабдила его какими-то ужасными комментариями — глупыми и, как говорится, «не по теме». А дальше забавная ситуация получилась — одни говорят, что это статья «анти-Курпатов», другие—«Курпатов +». Законспирировалась... Талантливая...
В общем, нужно, мне кажется, нам над этим поработать. Научиться подчиняться, проявлять уважение, не теряя при этом лица, но, с другой стороны, не пытаясь доказать свою состоятельность в отношении этого авторитета лаем крыловской Моськи. Научиться объективности — спокойной, взвешенной, аргументированной. И не бояться высказывать свое мне­ние, даже если оно положительное.

Программа «Детали»

— Андрей, я как раз хочу попросить вас дать не просто общий совет «будьте уважительнее к автори­тетам» или «научитесь говорить о людях хорошо», а привести какое-то конкретное упражнение: как по­тренироваться в изменении своих, так сказать, наци­ональных изъянов? В общем, произвести работу над ошибками природы и истории.
— По этому поводу у моей жены, когда она смот­рит какие-то рецензии, есть замечательная присказка: «Книгу не читал, но скажу. Фильм не смотрел, но вы­скажусь»... Начать, мне кажется, надо с того, чтобы взять себе за правило — сначала «вникну в вопрос», составлю собственное мнение, а затем уже буду что-то говорить. Но тут у нас что-то не срабатывает. Лю­бим мы «блеснуть»: «А вот великий философ Шопен­гауэр...» Сразу хочется спросить: «А вы его, собствен­но, читали, этого великого философа, или все только в пересказе? А если читали, прошли ли дальше "Жи­тейской мудрости"?» Когда говорят о ком-то — «ве­ликий ученый», мне всегда интересно — а они вооб­ще знают, что именно он открыл, написал, чем велик? «Плохой поэт»? А чем плох, собственно? Какими кри­териями пользуемся? Ну нельзя, мне кажется, выска­зывать суждение, не приложив труда к изучению пред­мета. А с этим у нас проблемы. Мы как-то совершен­но разучились отвечать за свои слова.
Второе правило — оно как раз об этом. Сейчас есть такое модное сокращение в Интернете — «IMHO», что значит в дословном переводе: «по моему скромному мнению». Причем далее следуют высказывания, как правило, очень далекие от скромности. Но дело не в этом. Дело в том, что смысл данной аббревиатуры, ес­ли она появляется в сообщении, в основном сводит­ся к следующему — «я вот так думаю, и все на этом, и отвалите». Мол, имею право, мое же мнение, что хочу с ним, то и делаю. С одной стороны, хорошо, что мы перестали стесняться высказывать свое мнение (не сильно, правда, перестали, ведь в противном случае не нужны были бы эти странные оговорки из четырех букв). Но с другой стороны — у нас при таком подхо­де вместо диалога «выкрики с места» получаются. Ба­зар-вокзал — одним словом. А если базар начался, то про авторитеты можно забыть, они в духоте бесконеч­ных «IMHO» не выживают.
И третье — умение видеть событие в контексте. Ведь не существует вещей вне исторического, культур­ного, социального, психологического и еще многих других контекстов. И важно составить мнение, не про­сто опираясь на спонтанную эмоцию, а составить его, понимая, в каком контексте находится то или иное событие (вещь, явление). Что оно значит? С чем со­относится? К чему отсылает? Что отрицает, а что, напротив, выводит на первый план? Картины Поля Се­занна вряд ли смогут потрясти современного зрителя, но если ты знаешь, что без Сезанна не было бы сезаннистов, что перед тобой родоначальник импрессио­низма, который дал совершенно новое, совершенно неожиданное для своего времени художественное восприятие объектов, то, наверное, твое отношение к нему изменится. И нет Сезанна без этого исторического, культурного, искусствоведческого контекста. В «чистом виде» его просто не существует.
А у нас все из контекста повырывают и давай размахивать во все стороны. Покажут по центральному каналу сериал «Идиот» по Ф.М. Достоевскому, и на следующий день у половины населения страны это лю­бимая книга. А там, в книге у Федора Михайловича, — при всем уважении к создателям фильма — вообще другая история рассказана. Текст, может быть, и аутен­тичный, но смысл совсем другой. Но ведь это только из контекста можно понять, только зная — что для Федора Михайловича этот роман значил. В общем, контекст...
Ну и детализация, детализация и еще раз детализация. Вот что делает в культурном контексте какой-то художник? Юрий Грымов, например? Слышать о том, что «он сделал интересный спектакль», «снял скандальное кино» — это невыносимо. Мне кажется, нужно говорить предметно: «В этом спектакле вот так исполь­зована форма, такова суть, так переработано содержа­ние. Вот так этого никто еще не делал, это ново. А вот это — режиссерский ход, отсылающий к Мейерхольду. Тут некоторые заимствования, которые, впрочем, в такой-то оригинальной манере преподнесены зрителю». Абстрактная схема, конечно, но разговор зато предметный. После такого — предметного — сужде­ния для меня, как для стороннего наблюдателя, Грымов перестает быть просто «брэндом», который может быть и купленным, и ненастоящим, и пустым, и «сделанным». Он становится для меня художником. То есть фактическим представителем своего дела, авторитет­ным в этом деле человеком.
«У нас есть замечательные театральные режиссе­ры»... Слушайте, я с этим не спорю, но чем они заме­чательны? Вы смогли бы рассказать, что вот этот спек­такль прекрасен именно потому-то, потому-то и по­тому-то? И чтобы это было внятно, понятно. А этот кинофильм? Эта книга? Потому что, если поставить перед собой задачу так воспринимать и так рассказы­вать, то начинаешь уважать автора, он становится авторитетом. А мы в лучшем случае говорим: «А давай­те будем что-нибудь уважать, восторгаться этим и го­ворить — "Клёво!", "Круто!", "Отпад!"». Но напрячь мозги для того, чтобы понять — в связи с чем все это клево-круто-отпад — это мы пока и не привыкли, и не научены и еще уверены почему-то, что «не барское это дело» — разбираться, анализировать, представлять свою точку зрения.
Потратить время и, как говорится, подчитать литературу.
— Да. И мне кажется, что все это в значительной степени происходит от совершеннейшего нелюбопыт­ства к другому человеку, к тому, чем он, собственно, занимается. На мой взгляд, это высшая степень неува­жения. Понимаете? Что вот это такое: «Ой, вы такой знаменитый, такой замечательный! А чё вы делаете?» А это же сплошь и рядом! Даже с актерами. Знамени­тый актер? А в каком фильме его лучшая роль, вот ска­жи? Нет ответа.
У нас нет этого внимания к судьбам, к творчеству, к тому, что конкретно человек делает, чем он замеча­телен, что он привнес в мою жизнь. Когда вручают Нобелевскую премию, то обязательно формулируют «за что». «Его исследования имели большое значение в развитии полупроводников» и так далее. Точка. А даль­ше расшифровывают для непрофессионалов: «Без это­го была бы невозможна мобильная связь». И я пони­маю, за что ему дают Нобелевскую премию. Потому что вот он, у меня в руке, — сотовый телефон.
Нечто или некто оказывается авторитетом не про­сто потому, что он «велик», а потому, что труд челове­ка или некая идея отразились на моей жизни так-то и так-то. Если какой-то кардиохирург разработал особен­ный способ проведения операции на сердце, что по­зволяет спасти жизнь большому количеству людей, — это для меня внятная и понятная история. Если какой-то психотерапевт разработал технологию, которая ре­ально позволяет лечить вегетососудистую дистонию, которой страдает каждый пятый человек, пришедший в поликлинику, для меня тут тоже все ясно.
А просто «замечательный психотерапевт» — мне недостаточно. Просто «замечательный хирург» — мне недостаточно. Просто «замечательный физик» — мне тоже недостаточно. Надо потратить силы, но нужно понять, что эти люди умеют делать, что они приду­мали, создали, разработали, внедрили. Когда я это по­нимаю, то и уважаю их за это дело, а не потому что «должен» уважать. Если у меня случится эта болезнь, мне поможет именно этот хирург, именно разработан­ный им метод. Если мне надо позвонить жене и пред­упредить ее, что буду во столько-то, я говорю большое спасибо данному конкретному лауреату Нобелевской премии, благодаря которому стала возможна мобильная связь. Но мы же этого не делаем!

<<<< содержание >>>>

 

 


главная | карта сайта | контакты | © 2007-2015 psychologi.net.ru