Psychologi.net.ru

 


Будь в курсе!

загрузка...

 

Топ 10 самых популярных книг

Владимир Леви "Искусство быть собой "

Владимир Леви "Травматология любви"

Андрей Курпатов, Татьяна Девятова "Мифы большого города с доктором Курпатовым"

Курпатов А. "С неврозом по жизни."

Андрей Курпатов "Семейное счастье"

Андрей Ильичев "Главный рецепт женской неотразимости"

Гущина "Мужчина и методы его дрессировки"

Эрик Берн "Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных"

Игорь Вагин, Антонина Глущай "Основной инстинкт: психология интимных отношений"


 

 

Авторитеты. Откуда им взяться?

 

Что-то не замечала я за собой такой мечты стать кирпичом в пирамиде Хеопса. И к начальникам в своей рабочей биографии относилась, мягко скажем, не очень лояльно, постоянно спорила с ними. В общем, мне всегда было неуютно под чьей-то «крышей». А вот быть частью великого народа - хочу. Просто хочу и все, мне это важно. Может, это во мне те самые «кошка» с «собакой» сцепились? А может, просто не понимаю, что имеет в виду Андрей, когда говорит про это «сверху»? Но он, кажется, как раз и собирается это прояснить.
Вы знаете, что в седьмом поколении все жители территории бывшего СССР, Российской империи, находятся друг с другом в родственных связях? Это, конечно, парадоксальная штука, но так и есть. Просто, как правило, мы знаем своих родных лишь до третьего колена. Но вот взять меня для примера, во мне половина русского (и то — один русский из Сибири, а другой — со Псковщины), четверть бурята и четверть белоруса. А уже в моих кузенах и троюродных братьях течет (только не пугайтесь) — помимо этого, и чеченская, и немецкая, и армянская, и азербайджанская, я еще бог знает какая кровь. А у жены моей — и корейцы в роду есть, и китайцы, и немцы с итальянцами. Что уж говорить про мою дочку... Но так у нас у всех значится в документах — «русские».
Так что не все так просто у россиян с иерархическим инстинктом, поскольку наметались в нас и западные крови, и южные, и восточные. Мы такая адская помесь — «собак» с «кошками». Может быть, поэтому мы тех, кто совсем «сверху», всегда любим немилосердно, а тех, что «сверху», но не очень высоко, мягко говоря, на дух не переносим. Поэтому вечные у нас проблемы с начальниками да с чиновниками средней руки. Но стоит в пространстве появиться губернатору или, не дай бог, самому президенту, сразу же благоговей­ный трепет и всяческое восхищение. Уж как Михаила Сергеевича ругали в конце 80-х, начале 90-х... Но стоило ему появиться на улице, в массе народной — и тут же восторги и тихие обмороки. Только что чепчики в воздух не летели. А если жаловаться, так мы же не кому-нибудь, мы же прямо президенту пишем — мол рассуди, отец родной. И так всегда было. Вспомните «Капитанскую дочку» — правду только у царственной особы найти можно. Причем это ведь почти декабрист писал, надо заметить.
В общем, есть у нас свои особенности «национального характера». И есть свои проблемы. Вот раньше Я нас «сверху» всегда было что-то определенное - то цари были, то генсеки. Серьезное дело! А сейчас президент. Он, во-первых, выборный, то есть получается, что не «верх», а «верх» через «низ». Во-вторых, мы выбира­ем его на ограниченный срок. В-третьих, сам по себе - он не олицетворяет собой какую-то масштабную иде­ологию. И мне кажется, что это хорошо — и первое, и второе, и даже третье. Но к этому нам надо привык­нуть. Нам надо понять, что это хорошо.
Впрочем, с идеологией, точнее, с ее отсутствием возникают сейчас серьезные проблемы. Мы ведь все­гда жили в идеологическом обществе — то ли право­славного толка, то ли коммунистического. И образ вож­дя всегда у нас сопрягался с этой идеологией. Царь был богопомазан на царство, генсек — при жизни овеян вечной славой КПСС, а после смерти захоронен у кремлевской стены рядом с главным саркофагом стра­ны. А сейчас? Сейчас — нет. И понятно, что мы по этому поводу испытываем дискомфорт.
Сама же эта идеология — это «сверху» — ниоткуда не возьмется. Мы должны пережить психологически очень тяжелый период разочарований в авторитетах как таковых. Период, надо признать, более чем трав­матичный для нашей психики. И только после этого появится нечто, во что мы не то чтобы уверуем... Не­что, что станет для нас авторитетом — воплощением священной для нас идеологии. Просто же авторитетов — не в криминальном и не в идеологическом, а про­сто в общечеловеческом смысле — в России не было уже я даже не знаю сколько времени. Общих, нацио­нальных, народных. Вот Дмитрий Сергеевич Лиха­чев. .. И на нем у меня список как-то закончился.
Да, мы не только идеологию потеряли. Мы поте­ряли веру в авторитеты, которые раньше у нас с иде­ологией были всегда неизменно связаны. При этом потребность иметь некую авторитетную фигуру в на­циональном сознании никуда не делась, имеется, так сказать, в наличии. Но проблема в том, что ее — авторитетной фигуры — в этом сознании не появит­ся еще очень долго, потому что мы сами пока к этому не готовы. Оскомина разочарования не прошла. Мы боимся снова обжечься. А поэтому не верим никому. Мы всех, кто на это, святое для нас место будет претендовать, станем обязательно проверять, испытывать и экзаменовать самым отчаянным образом. Под микро­скопом будем рассматривать! И теперь представьте себе: авторитет — и под микроскопом... Нонсенс!
Авторитет ведь прекрасен не тем, что он безукоризнен, идеален, безгрешен. Нет, он прекрасен тем, что ему верят. Понимаете? А мы в связи с идеологическим крахом коммунизма потеряли способность верить. По­теряли и испытываем в связи с этим постоянный дискомфорт. Мы неизбежно будем проверять всякий ав­торитет на ценность, на качественность, на состоя­тельность. Мы будем ожидать, что каждый новый — ложный, «подстава», что король-то голый. Да, ближайшее время (не знаю, правда, какое) мы будем с пара­ноидальной настойчивостью разрушать собственные авторитеты, при этом остро в них нуждаясь. Вот такой парадокс вырисовывается. И это тоже связано с нашей психологической структурой: нам равный не так интересен, как тот, кто сверху.

Так, я снова не понимаю Андрея. И на всякий слу­чай не соглашаюсь. Потому что, на мой взгляд, это одна из проблем, с которыми мы столкнулись после развала Союза Республик свободных стало не очень понятно, кто теперь «свои». Как определяет Андрей «проблемы с самоидентификацией». Мне кажется, обострилась именно эта потребность в определении своих, близких, то есть как раз рав­ных.

Андрей, а мне кажется, что все как раз наобо­рот. Теперь перестало быть ясным, кто такие «свои», и это иногда мучительно. Как сказал один из персо­нажей фильма «Мне не больно», «главное в жизни— найти своих и успокоиться».
— Татьяна, одна из главных наших проблем заклю­чается в том, что мы не государство потеряли, мы об­щество потеряли. Это очень существенное уточнение, потому что для человека необыкновенно важно — при­надлежать к какому-то обществу, сообществу, группе. Изоляция — смерти подобна. В фактической изоля­ции люди сходят с ума, а в культурной, идеологиче­ской — просто на глазах деградируют. А мы ведь действительно потеряли общество как социальную струк­туру. Раньше у нас был и ближний круг, и дальний круг. Все было в целом понятно — где брат, где сват, были понятны и критерии, которые наш круг определяли. А сейчас вот профессор, например, это кто?
Ну, смотря какой профессор...
— Правильно, вы пожали плечами. А в сформиро­вавшемся, зрелом, устоявшемся обществе, в обществе с отработанной внутренней структурой то, кто такой профессор, понятно сразу, без оговорок. Это человек, стоящий на определенном уровне социальной лестни­цы, имеющий определенный уровень доходов, занима­ющийся определенным родом деятельности. В общем, сказали: «профессор» — и с ним сразу все понятно. Мы знаем о его финансовом достатке, каким уровнем зна­ний он обладает, чем он занимается, как отдыхает, ка­кое к нему отношение в обществе. Конечно, в каждом отдельном случае есть «нюансы», но мы знаем их диа­пазон.
Когда же мы с вами, будучи на российской почве, говорим: «профессор» — мы искренне не понимаем, о ком идет речь. Может быть, о городском сумасшедшем, который отдался науке настолько, что от него одни только рожки да ножки остались? А может быть, о преуспевающем человеке, который купил себе это звание для имиджа или статуса? Может быть, о карьеристе, который не способен по-другому реализовать свои амбиции? А может быть, это и «серая мышь», которая вовремя ходит на работу, кивает головой, где это не­обходимо, и постепенно движется по иерархической лестнице научных званий? А может быть, речь идет и о реальном сподвижнике, который перебивается с хле­ба на воду, с трудом содержит семью, но продолжает работать в избранной области просто потому, что счи­тает это важным?.. В общем, за словом «профессор» в России может скрываться кто угодно. Так что когда звучит слово «профессор», мы теряемся и пожимаем плечами. Образ не рисуется. Ни мотивы, ни положе­ние в обществе, ни финансовое положение этого че­ловека нам непонятны. Как к нему нужно относить­ся? Неизвестно. В этом смысле мы потеряли социальную структуру, и, конечно, самоидентифицироваться в таком обществе очень и очень сложно.
То же самое можно сказать и о близких отношени­ях. Что такое семья? Раньше все было понятно — се­мья организовывала жизненное пространство человека, это была ячейка общества в прямом и переносном смысле этого слова. Если ты состоял в браке, ты был немыслим без своей семьи. А сейчас?.. «Формально за­мужем», у него «две семьи». Или вот вопрос: «Кто твои родители?» — полагаю, более чем понятный для граж­дан бывшего СССР. Сразу в сознании всплывает гра­фа анкеты — «социальное происхождение». А сейчас что там записано в этой твоей графе? Это ровным сче­том ни о чем не говорит. Если твои родители успеш­ны — это еще кого-то интересует; если неуспешны, то это не интересует совершенно никого. И ни на что не влияет. Общество рассыпалось, потерялись линейные связи: кто, с кем, как, в каких отношениях и почему состоит — непонятно. А если непонятно, то кто мо­жет стать авторитетом? Кто самим фактом своего при­сутствия в пространстве будет вызывать у нас уваже­ние?
Даже «звезды»... Ну уж казалось бы — «навершине-навершине», народные любимцы. Ага... Три раза. «Купленные», «продажные», «сделанные», «пустышки», под «фанеру» поющие. Я, конечно, не одобряю пове­дение Филиппа Киркорова в отношении «розовой коф­точки». Но все ли поняли, что тогда случилось?.. Его реакция была не реакцией нападения, а реакцией за­щиты! Просто этой «розовой кофточке» досталось за всех нападавших скопом, вот и возникло ощущение асимметричного ответа. А на самом деле была ли эта асимметрия? Его затюкали, завозюкали, ну вот он и вы­ступил. Хорош, конечно. Ничего не скажешь... Но вполне себе объяснимое поведение. Не по форме, разумеется, тут стопроцентный ужас, а по сути. В общем очень знаковым было это событие, если кто не понял. Отражающим общую картину времени...
Я помню, как впервые увидел съемку этой досто­памятной пресс-конференции. Генеральный продюсер одного из каналов заметил меня идущим по коридо­ру и закричал: «Доктор, идите сюда скорее, что я вам покажу!» — так его распирало, что не мог он не поде­литься хоть с кем-нибудь своим восторгом. Я захожу, он включает на компьютере видеозапись, ну и там — пресс-конференция, Киркоров, мат-перемат...
«Вот дает! Вот молодец! Вот их как надо всех!—ком­ментирует генпродюсер. —А то ведь сколько это мож­но! Совсем заели! Ничего не соображают, вопроса нор­мального задать не могут, ничего не знают, потом еще полную ерунду напишут, а ведь судят-судят! Она хоть раз в жизни так работала, как он?! Она хоть понимает, что такое работать как он работает?! Ни черта не по­нимает, сидит в своей газетенке и думает, что она центр вселенной!»
Причем, замечу, сам этот оратор без особого востор­га, мягко говоря, относился к Киркорову. Но здесь ведь он не конкретного певца поддерживал. Он поддержи­вал войну «звезд» против «незвезд». Одни их — «звезд» то есть — на кухне полощут, другие в газете; а те — то есть «звезды» — тихо ненавидят своих полоскателей. А иногда и не тихо. Вот Киркоров, например, не сдер­жался. А потом, кстати сказать, эти «звезды» и «генпродюсеры» — с таким-то отношением к потребите­лям своего продукта—будут делать «массовую культу­ру». Можете себе представить, что получится? Впрочем, можете даже не представлять. Достаточно включить те­левизор.
Это все к вопросу авторитетов. Откуда им взяться-то? Небо упало на землю, все перемешалось, и где те­перь кто — непонятно категорически.
Все равно не понимаю. Объясните на конкрет­ном примере, какие психологические законы ответ­ственны за то, что, когда наши наконец-то на Олимпи­аде обошли всех и встали на первое место по золотым медалям, мы с мужем начали обниматься от радости? А когда канадки наших хоккеисток обнесли 12:0 — было такое ощущение, будто тебя самого в подъез­де избили. Что это?
— Вы гимн в этот момент хотели слушать? Или вам было достаточно того, что они победили?
Наверное, достаточно. Хотя и гимн послушать тоже приятно...
Вопрос про гимн меня смутил, вызвал какую-то тревогу. Кажется, это не простое любопытство Андрея.
— Я просто хочу разобраться в этой вашей потреб­ности. Если бы страна победила — вы бы гимн хотели услышать?
Я хотела, чтобы победили НАШИ. Кто такие — «наши»?
— «Наши» — это то, что рождается в противопостав­лении. Если мы с вами сейчас начнем играть в подкид­ного дурака, у нас будет еще пара компаньонов, игра­ющих против нас, то мы будем друг за друга радеть, за «наших», против «них», «других», «чужих», «не наших», «врагов наших». «Наши» — это самая простая штука. Находим общего врага, и вмиг появляются «наши», а как только появляются «наши», сразу нам счастливо и спокойно, поскольку мы не одни, мы — «банда». Впер­вые особое значение «нашим», кстати сказать, придал Ф.М. Достоевский. В романе «Бесы» у него собствен­но «бесы» — компания заговорщиков — и есть «на­ши». Даже одна глава так называется — «Наши». Бан­дитствующая группировка...
А что касается современного российского спорта, то тут, мне кажется, заслуги страны и государства несколь­ко преувеличены. Думаю, всегда так было, но, с дру­гой стороны, государство, по крайней мере, идеологи­ей наших спортсменов обеспечивало — мол, вы вели­кое дело делаете, когда советское государство выводите на первое место! А сейчас российский спорт — это же не спорт страны, это спорт отдельных россиян, при­чем значительная часть их и в России-то не живет, по­тому что и некомфортно, и тренироваться негде. В об­щем, наш спорт — это теперь не история страны, это человеческие истории. Когда Евгений Плющенко выступал на последней Олимпиаде, я не страной восхи­щался, а самим фигуристом. У него перед этим травма была серьезная, его оперировали, ничего не заживало. Во время тренировок кровь прямо на лед капала. Вот  это, мне кажется, настоящий подвиг — его личный, Женин, — профессиональный, спортивный, личност­ный, человеческий. И все это вне зависимости от того, какое место он занял и прозвучал ли наш гимн.
Думаю, что сейчас мы бы должны были прежде всего гордиться своими героями, а не страной. Страна — это мы с вами. Но как мы с вами поспособствовали трой­ным тулупам Плющенко? Конечно, приятно разделить его победу и сказать: «Вот мы даем! Россия — чемпи­он!» Но чемпион, я прошу прощения, конечно, Евге­ний Плющенко, а не Россия, не мы с вами. И когда мы поймем, что он чемпион, мы начнем им гордить­ся и мы сами захотим совершенствоваться и побеж­дать. А пока нам вроде как и не надо напрягаться — Плющенко за нас понапрягается, а мы потом разде­лим его лавры и будем в полном восторге от себя. Но это же странно... Не находите? При этом я нисколько не умаляю важности сопереживания нашим спортс­менам и не подвергаю сомнению искренность чувств болельщиков. Но все же, мне кажется, было бы более правильно говорить: «Какой все-таки Плющенко мо­лодец! Герой!» — а не так: «Ай да мы! Утерли нос ки­тайцам!» Пока, судя по всему, китайцы нам нос ути­рают, по крайней мере в области легкой промышлен­ности...
Но это наследие прошлого — партия, правитель­ство, советский спорт. И гимн звучал обязательно! Ес­ли советский спортсмен первое место занимал, то уж гимн транслировался — можно было не сомневаться. И все сидели, слушали. Ждали награждения. И сейчас некоторые ждут, чтобы пережить триумф страны-ма­тушки. Но может быть, постепенно и произойдет это смещение акцентов, постепенно начнем мы ценить то, что обладает фактической ценностью, а не виртуаль­ной. Ведь фактическая победа фактического спортсме­на, прощу прощения за казенность языка, это куда лучше виртуальной победы виртуальной идеи (в на­шем прошлом — советской). Да и государство, надо признать, это все-таки тоже идея, а побеждают люди. И на самом деле на данной территории — государст­ва — делают свою жизнь конкретные люди; свою, а в сумме — общую, нашу, если угодно. Так вот я думаю, что, если сместить акцент с «наших» да с «государства» на конкретных людей, это будет правильно — и чест­но, и для развития полезно.

Кажется, я поняла, зачем Андрей спрашивал про гимн. Мы готовили эту главу во время зимней Олим­пиады, и как раз после этой беседы, уже ночью, по телевизору показывали выступление Плющенко. Вообще на последней Олимпиаде фигуристы много и жестоко падали. Смотреть на это было больно, но выступление Жени я не смотрела по другой причи­не. Я ЗНАЛА, что он не упадет и победит. Поэто­му спокойно расшифровывала запись интервью, а после завершения всех выступлений включила полный звуку телевизора. И во время исполнения на­шего гимна обнаружила себя стоящей...
Да, Андрей был прав, а я тупо упиралась и не же­лала признать и принять реальность: в нас это есть, во мне это есть!
И еще. Когда собственные успехи меркнут перед успехами других ох уже эти противопоставле­ния, усиливается желание «примазаться» к чу­жим и испытать гордость от побед великой стра­ны, частицей которой ты являешься. Но это действительно не твои личные успехи. Это нехоро­шо и не плохо, но об этом стоит вспоминать почаще.

<<<< содержание >>>>

 

 


главная | карта сайта | контакты | © 2007-2015 psychologi.net.ru