Psychologi.net.ru

 


Будь в курсе!

загрузка...

 

Топ 10 самых популярных книг

Владимир Леви "Искусство быть собой "

Владимир Леви "Травматология любви"

Андрей Курпатов, Татьяна Девятова "Мифы большого города с доктором Курпатовым"

Курпатов А. "С неврозом по жизни."

Андрей Курпатов "Семейное счастье"

Андрей Ильичев "Главный рецепт женской неотразимости"

Гущина "Мужчина и методы его дрессировки"

Эрик Берн "Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных"

Игорь Вагин, Антонина Глущай "Основной инстинкт: психология интимных отношений"


 

 

Глава вторая МИФЫ О РОДИНЕ. РОССИЯ, КОТОРУЮ МЫ НЕ ПОТЕРЯЛИ

 

Само понятие Родины, ощущение принадлежности к родине, этносу, народу - оно, с одной стороны, такое расплывчатое, эфемерное, не имеющее четких границ. С другой - проявляется реальными большими чувствами, эмоциями и вполне конкретными серьезными поступками: взял и неожиданно бросился на амбразуру вра­жеского дзота. Или расплакался, когда наши фут­болисты проиграли...
После исчезновения на карте великого Совет­ского Союза мы узнали реальные исторические факты и пережили крушение многих иллюзий о прошлом своей страны - той, которой мы так гордились. А еще мы теперь имеем возможность узнать, что на самом деле думают о Великой Рос­сии и ее жителях люди во всем мире, и это мне­ние сильно отличается от нашего представления о самих себе.
Очень многое изменилось во всех сферах на­шей жизни - как внешней, так и внутренней. Но самые тектонические сдвиги, на мой взгляд, про­изошли именно в этом ощущении Родины, при­надлежности к стране, гордости и горести, ко­торые мы испытываем, чувствуя эту принадлеж­ность.

Я с нетерпением и, признаюсь, некоторым стра­хом ждала разговора с Андреем на эту тему. Вооб­ще когда поднимаются вопросы национальности и веры — это чревато серьезными последствиями. Они затрагивают самые глубинные пласты в душе человека. А может, разрушают самые стойкие иллю­зии и мифы о самих себе? И человек готов встать на их защиту, даже с оружием в руках.
Поэтому я чувствую большую ответственность. Но, на счастье, я беседую с психотерапевтом и есть гарантия, что наш разговор с Андреем получится «психотерапевтичным» и не оскорбит ничьих чувств. Наоборот, поможет разобраться в том, кто мы, какие мы и кто находится рядом.
Андрей, что, на ваш взгляд, изменилось внутри нас в связи с утратой старых географических ориен­тиров? А ведь сильно изменилось, и иногда это при­чиняет серьезные неудобства.
— Сразу стоит оговориться, что у нас это состояние тотальной и хронической внутренней неудовлетворен­ности связано не столько с мировоззренческими во­просами, сколько с реальной неорганизованностью жизни в России. А жизнь в России, чего греха таить, сей­час крайне неорганизованна. Мировоззренческие во­просы — это только плацдарм для отработки нашего внутреннего напряжения, связанного с этой нашей внутренней неудовлетворенностью жизнью и сами­ми собой в этой жизни. В общем, ищем повод, как бы проявить свое недовольство, и с легкостью пускаем­ся в мировоззренческий спор, причем не на жизнь, а на смерть.
Механика тут нехитрая. Вот, например, плохо у ме­ня с работой, не ладится личная жизнь, да и вообще — все не так. И я просто обязан найти какую-то причи­ну, желательно — вселенского масштаба, чтобы объ­яснить себе происходящее. Простые объяснения — мол, а ты на работе «выкладываешься» или «отбыва­ешь», ты с женой по-человечески разговариваешь или «звериным голосом», а у тебя вообще есть цель в жиз­ни, которую ты достичь пытаешься, или ты просто на месте стоишь и от тоски чахнешь? Нет, такие вопросы-объяснения нас не устраивают. Нам надо что-ни­будь эдакое, чрезвычайное!
Отыскивая подобное оправдание своим несчасть­ям, человек просто пытается списать свои неудачи со своего жизненного счета на чужой. Например, на го­сударственный. Да, у нас с государством действитель­но не все в порядке, и мы сейчас будем об этом гово­рить. Но я хочу сразу предупредить — наша психика любит выкидывать разные фортели. И когда человек объясняет свои несчастья какими-то внешними, не зависящими от него процессами, которые протекают где-то там, над его головой, неконтролируемо, — это только подсознательная уловка, и не более того. Ис­кушение оправдать личные неудачи некими геополи­тическими причинами — это, конечно, ход. «Моя не­удавшаяся жизнь — есть осколок великой империи, которая развалилась», и дальше — большой список тех, кто ее развалил. Красиво. Слеза наворачивается. Толь­ко бессмысленный это текст.
В действительности, разумеется, каждый человек сам организует собственную жизнь, поэтому обвинять некого. И мы знаем две вещи. Во-первых, далеко не у всех в России дела плохи, значит, в смысле возможно­стей наша страна не безнадежна. А во-вторых, такое огромное количество людей переезжают в другие стра­ны, мигрируют, получают новое гражданство, изуча­ют другие языки, начинают жизнь с нуля. И ничего — справляются. Правда, у них, в таком случае, нет воз­можности обвинить, например, Соединенные Штаты, куда они переехали, в том, что что-то в их жизни не ладится. Сам решил, сам переехал, будь любезен рабо­тать и играть по правилам. Кто-то, конечно, из миг­рантов винит приютившую их страну, но сам по край­ней мере осознает, что это достаточно глупо. Осталь­ные же, хотя это и очень непросто дается, и большого труда требует, ассимилируются.
Теперь относительно империи. Тут очень много во­просов — больших и маленьких. Но один из сущест­венных моментов заключается в том, что мы привыкли отстраивать свою самооценку исключительно за счет противопоставления себя другим. То есть мы чувствуем свою ценность именно в системе противопоставлений. В этом, надо полагать, заключается одна из типических психологических особенностей нашего этноса.
Разве это не у любого народа так? Немцы, фран­цузы, американцы...
— У любого. Но тут вопрос не в самом механизме, а в том, как именно он реализуется. Андрей Бильжо - психиатр, доктор наук и вообще очень толковый дядь­ка — как-то очень точно подметил это отличие. Вот он говорит: возьмем, например, художника (а можно и лю­бую другую профессию наугад). Если два русских ху­дожника сядут вместе и выпьют, то после второй рюм­ки один другому скажет: «Знаешь, Вася, ты, конечно, человек хороший, но я тебе честно скажу: художник ты — никакой, малюешь, брат. Это я тебе по дружбе говорю, честно». Если же два итальянца выпьют пару бокалов вина, то один другому скажет: «В нашем горо­де много хороших художников, но есть один великий. И это ты, Джованни!» На что тот ему ответит: «Нет, Франческо, лучше тебя нет художников в мире!»
Противопоставление есть и в том и в другом слу­чае. Но здесь вопрос качества этого противопоставле­ния. Мне один из мэтров телевизионного жанра как-то сказал: «Скверную вы программу делаете, доктор. Кому это интересно, что другие люди вылечиваются? Никто это смотреть не будет. Если вы хотите, чтобы у вас был рейтинг, вы должны самые-самые трагические истории человеческие показывать, чтобы зритель посмотрел на них, ужаснулся и сказал себе: "Слава тебе господи, у меня, оказывается, все совсем неплохо. Бы­вает и хуже!"». Прямо радует чужая беда!
И при том что с предложением этого мэтра от теле­видения я категорически не согласен, суть психологии российской он ухватил верно. К великому сожалению, нам хорошо не когда нам хорошо, а когда у других хуже. И вот как только мы скажем себе, что у всех других все плохо, сразу нам наше болото начинает казаться райс­ким садом. И вместо того чтобы засучить рукава и осу­шать его, мы сидим сложа руки и наслаждаемся. Нам это надо обязательно говорить, что «у них там все плохо», в противном случае ощущение собственной состо­ятельности у нас как-то не возникает, не формируется.
Даже когда мы говорим о «великой русской литера­туре» — мы это не в том смысле говорим, что, мол, ка­кие у нас хорошие были писатели, а в том смысле, что, мол, какая у вас там — на Западе и на Востоке — может быть литература? Бумагомарание одно! И это всего касается — работы, семьи, чего угодно. «Да ты на себя посмотри!» — это же любимая формулировка. Слов­но бы если он хуже, то у тебя все хорошо. Вот не вижу я в этом логики. Может быть, вполне себе плохо и у того и у другого. И то, что у одного плохо, это другого и не извиняет, и жизнь его лучше не делает.
А так да, Вы правы, конечно. Англичане недолюб­ливают французов, французы — англичан, но все это носит некий культуральный характер национального стеба. А у нас же на этом идеология построена.

А ведь верно подмечено. Сразу вспомнились все те эпитеты, которыми мы обычно награждаем представителей других национальностей во время досужего трепа ни одной более-менее приличной формулировки. И американцы у нас «с одной изви­линой в голове» (а мы, естественно, умище де­вать некуда), и улыбка-«чиз» у них не настоящая, а деланная (а у нас душа нараспашку), и невежест­венные они Иран от Ирака отличить не могут (а мы самая читающая страна в мире). И не­мцы педантичны до тошноты, а уж про финнов и напоминать не буду, даже неловко становится. И кто нас за язык тянет? Надо спросить.

—А откуда взялась эта дурная привычка — гово­рить про другие национальности гадости?
— По всей вероятности, эта особенность имеет дав­ние исторические корни. Мы же очень молодая куль­тура и относительно поздно влились в общую миро­вую «тенденцию». От язычества мы официально от­казались всего тысячу лет назад (по факту, понятно, это даже не за сто лет случилось, а несколько веков про­исходило), а рабства на Руси нет всего только полтора века, прошу прощения.
Вы вспомните, как описывает русская православная церковь крещение Руси, когда князь Владимир решал вопрос — что делать со своей страной, какую веру ей принять? Я хочу, чтобы вы поняли: речь идет о девя­тисотых годах! Запад к этому времени уже две жизни свои прожил. И вот Владимир посылает своих дипло­матов, которые едут в разные епархии — кто в сина­гоги, кто в православные храмы, кто в католические, смотрят служения и выбирают, какое больше понра­вится. Мы были некой дамой на выданье и могли мно­гое себе позволить — и покапризничать, и посканда­лить. Впрочем, к нам и относились соответственно.
Потом татаро-монгольское иго. Тоже нельзя сказать, чтобы была государственность сильной, раз такое безоб­разие могло случиться. Потом то, что мы почему-то счи­таем своей историей, а на самом деле это не наша исто­рия, а история Киевской Руси, и вовсе отвалилось. Даль­ше собственно наша, российская история начинается - на севере: Новгород, Московское княжество. Все это по­степенно как-то организуется. Причем тоже не скажешь, что бойко. Единичные всплески в рамках тотальной меж­доусобицы — Иван Калита, Иван Грозный... Но у нас поляки в Москве всего каких-то четыре века назад заседа­ли, и никаких вопросов к ним не было — правят себе, и слава богу. Смутное время было по-настоящему смут­ным, и не потому, что государственность вдруг ослаб­ла, а просто потому, что она толком еще и не возникла.
Потом появляется Петр Великий, который по сути дела превращает наконец Россию в государство — ре­гулярная армия, флот, судебная система, первый пол­ноценный законодательный орган, первый университет и так далее. А это всего триста лет назад! Причем пре­вращает механистически, подлинные изменения в со­знании происходят намного позже. Если вы почитаете воспоминания иностранцев, которые приезжали в Россию в XVIII веке, то будете немало удивлены. И дело не в том, как они оценивают состояние общественной и по­литической культуры в России на тот момент, а в самих «зарисовках из жизни», которые они представляют на беспристрастный суд своего читателя. И эти зарисовки впечатляют! А можно, на худой конец, почитать Дмит­рия Мережковского — роман «Христос и Антихрист (Петр и Алексей)», например. Безусловно ангажирован­ное произведение, но фактологическая атмосфера кни­ги, если так можно выразиться, вполне объективна. Мережковский в этом смысле был больше скрупулез­ным историком, нежели писателем, и образ в сущно­сти языческой России начала XVIII века, нарисован­ный в романе, вполне достоверен.
Да, а вот дальше, после Петра, нами начинают пра­вить иностранцы — наши венценосные особы и вся­кие Бироны и иже с ними. А сколько иностранцев при­ехало тогда в Россию! Огромное количество — и не со­считаешь! И хотя мы должны быть им благодарны, ведь именно с иностранцами в Россию пришли и наука, и искусство, и градостроительство, и медицина, напри­мер (тут с уверенностью могу сказать, поскольку много изучением этого вопроса занимался). А наши ученые (я уж не говорю про художников и музыкантов) вплоть до XIX века проходили обучение и стажировку за ру­бежом, то есть получали иностранное образование. За­падная школа и российский талант — вот что делало нашу культуру. По факту же отношение к иностран­цам было в народе не слишком позитивным, посколь­ку собственно сам народ ничего хорошего от этих иностранцев не видел. Достаточно вспомнить, какой была реакция на попытки Павла I реформировать россий­скую армию на немецкий манер.
Думаю, что большую роль сыграло еще то, что наше дворянство всегда было ориентировано на Запад, и у простого народа дворяне ассоциировались с чем-то чуждым, «зарубежным». «Жонема пасижур», и все тут. От них не были в восторге ни крестьяне, ни тем более рабочие, которые затем благополучно этих экспропри­аторов и экспроприировали. То есть, по сути, внутри одной страны существовали две культуры, две катего­рии людей, одна из которых иногда даже плохо разго­варивала по-русски (юный Пушкин осваивал русский язык как иностранный; в его семье говорили по-фран­цузски, поэтому его-то он первым и выучил), но при этом данная — в сущности иноземная — культура ко­мандовала другой, собственно русской. «И на кого бат­рачим?!» — спрашивается. И социалистическая рево­люция потому у нас состоялась, хотя нигде в мире та­кого «эксперимента» проделать не удалось. Слишком сильны были противоречия между «низами» и «вер­хами», и противоречия эти — прежде всего культурно­го, а вовсе не одного только экономического свойства.
В общем, если учесть все нюансы и посмотреть вни­мательно на то, что происходило в России за послед­ние несколько веков, то станет понятно, почему мы испытываем огромное чувство собственной неполно­ценности в отношении Запада. Он наш в каком-то смысле отчим. Но, как известно, и с отцом-то не всег­да хорошие отношения построишь, а с отчимом — и тем более. С одной стороны, мы вроде бы обязаны За­паду, ведь в смысле культуры он нас выкормил. С дру­гой стороны, мы от него настрадались не на шутку, и мы никогда не были для него уважаемой персоной. По­этому мы, с одной стороны, все время хотели дистан­цироваться от Запада (славянофилы), противопоста­вить себя ему. Но с другой — слишком иногда льнули к нему, как к старшему (западники), теряя свою при­родную самобытность, свое лицо.
И как итог этого детского комплекса — необходи­мость возвысить или просто начать ощущать свое «Я» за счет унижения или отрицания «Я» другого человека (известный психологический феномен — так называ­емый «кризис трех лет», по Л.С. Выготскому). В общем, как писал Зигмунд Фрейд, «только убив своего отца, мальчик может стать героем». Вот и убиваем странным образом — то ли в себе, то ли свое отношение к нему. Мы — молодая нация и культура (хотя, возможно, это и странно звучит). И с Западом потому у нас такие — натянутые отцовско-сыновние отношения. В любую минуту мы готовы увидеть в иностранце злонамерен­ного врага и спеть «Вставай, страна огромная!..» Но с другой стороны — с трепетом ждем, когда же он о нас отзовется положительно — похвалит ли, увидит ли, ка­ких успехов мы добились? Классическое отношение сы­на к отцу — постоянное ощущение, что тебя не ценят, не уважают, ни в грош не ставят, и столь же отчаянное желание, чтобы оценили, любили и понимали. Вот такой русский путь развития: назвать Запад дураками, а потом изо всех сил стараться, чтобы заслужить его похвалу.

<<<< содержание >>>>

 

 


главная | карта сайта | контакты | © 2007-2015 psychologi.net.ru