Psychologi.net.ru

 


Будь в курсе!

загрузка...

 

Топ 10 самых популярных книг

Владимир Леви "Искусство быть собой "

Владимир Леви "Травматология любви"

Андрей Курпатов, Татьяна Девятова "Мифы большого города с доктором Курпатовым"

Курпатов А. "С неврозом по жизни."

Андрей Курпатов "Семейное счастье"

Андрей Ильичев "Главный рецепт женской неотразимости"

Гущина "Мужчина и методы его дрессировки"

Эрик Берн "Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных"

Игорь Вагин, Антонина Глущай "Основной инстинкт: психология интимных отношений"


 

 

Одна нога там...

— Андрей, у меня иногда возникает такое ощу­щение, что часть меня «перестроилась», а часть зар­жавела и осталась на месте. Смотрю на старшее по­коление, на молодых — то же самое. Одни никак не могут выбраться из тумана холодного прошлого, другие уже барахтаются в горячем тумане настоя­щего. Но большинство — где-то посередине. Точ­нее, ни там ни сям. Одной ногой в прошлом, другая занесена над будущим. Очень неудобная поза, надо признаться. В общем, нет какого-то умиротворяю­щего соответствия человека и времени. Мы чего-то «не догоняем», чего-то не воспринимаем и делаем «криво»? Что?
— А так и есть: одна нога здесь, другая — там. И это вполне естественно: мы сформировались в одной куль­туре, а жить приходится в другой. Причем подчерки­ваю — мы не просто были в одной культуре, а потом во­лею судеб оказались в другой. Нет, мы именно сформи­ровались в другой культуре, делались другой культурой. А жить приходится в той, которая, кроме нескольких внешних признаков, ничем на нее не похожа.
Для жизни в воде животному необходимы жабры, плавники, определенная конструкция позвоночника, обтекаемая форма тела, чешуя и так далее. И, приспо­сабливаясь к этой среде обитания, эволюционные предки нынешних рыб формировали у себя эти самые жабры, плавники и прочие необходимые для жизни в воде органы и структуры тела. Формировали и сфор­мировали. Но теперь рыбы, как бы они того ни хоте­ли, не могут жить на суше. А млекопитающим, кото­рые по земле бегают, будет в свою очередь плохо на дне морском. Причина та же — они для другой среды обитания формировались, под другие условия жизни «заточены».
Люди, в отличие от других животных, имеют две среды обитания: одну — биологическую (или физио­логическую, если хотите), а другую — психологиче­скую (или социальную, если угодно). В биологичес­кой среде нашего обитания за последние пятнадцать-двадцать лет изменилось немногое (говорят, что из-за падения производства экология в России стала лучше, но и все вроде бы). А вот с точки зрения пси­хологической, социальной — среда нашего обитания совсем другая.
Ведь что такое эта психологическая (или социаль­ная) среда обитания?
Во-первых, информационная составляющая. Она изменилась кардинально! И дело не только в том, что информации стало больше, намного больше, а в том, что она стала теперь принципиально другой. И другой не только в смысле ее содержания, но и в том, как она структурируется, подается, анонсируется, кем и как транслируется, какие значения и коннотации приоб­ретает, как осмысляется и интерпретируется.
Тут же черт знает что такое! То, что мы всех слуша­ем и никому не верим, то, что мы все понимаем, но ничему не удивляемся, — это не случайность, это наш нынешний формат отношений с информацией. Она девальвировалась, лишилась внутренней структуры, единой, интегрирующей ее логики. Мы живем в ин­формационном хаосе — не прислушиваясь, не вникая, не интересуясь по-настоящему, не озадачиваясь, не вопрошая, не анализируя. Мы жуем информацию, со­вершенно не ощущая ее вкуса, то есть — смысла.

Не удержусь от того, чтобы бросить камень в огород журналистской братии: их перья к этому явлению приложились основательно. За редким и счастливым исключением нынешние журналисты-ремесленники складывают слова в статьи исходя из особенностей «производственного процесса», опира­ясь при этом на самые примитивные потребности будущего читателя и слушателя. Без ответствен­ного подхода к тому, чем отзовутся эти слова, без неотступных дум о цели и смысле того, что пишут. Их, конечно, можно понять: журналистика это тоже производство, это поток, это конвейер. Но в результате... мы, читатели, постепенно устаем воспринимать этот белый, а чаще, черный шум и «отключаемся». Кстати, об этих издержках ремес­ла с горечью упоминает Шекия Абдуллаева другой соавтор Андрея в этой книжной серии.

И к первому тут же примыкает второе... Во-вторых, психологическая (социальная) среда оби­тания — это жизненные ценности человека и культуры в целом, приоритеты, смыслы — пресловутая «ди­хотомия добра и зла». И тут все у нас встало с ног на го­лову. Что «хорошо», а что «плохо» — богатство или бедность, равенство или успешность, любовь или здра­вый расчет, предприимчивость или восторженный ро­мантизм, дружба или партнерство, развитие или при­способление, жизнь человека или цели общества? И во­обще, в чем смысл жизни? Зачем? Откуда? Куда? С кем? Как? А верить во что?
Мы с колес меняем ценности и жизненные приори­теты, приспосабливаемся к новым смыслам и носталь­гируем по старым. Одно порушено, другое — времян­ка с новорусским размахом. В общем, это сумасшед­ший дом какой-то! Но мы это даже не фиксируем, не отдаем себе в этом отчета.
И в-третьих, психологическая (социальная) среда нашего обитания — это еще в каком-то смысле и внут­ренняя структура общества. Во всяком обществе есть определенные касты, сословия, кланы, слои и прослой­ки. Есть система отношений между ними и способы взаимодействия представителей разных групп. Есть и четко структурированное, внятное отношение между поколениями — кого за что уважаем, что от кого и по­чему ждем и как проявляем эти чувства. Есть во мно­гих обществах и то, что называется «общественным договором» между поколениями. Все это есть, но не у нас. У нас — было.
А еще в большинстве обществ, не переживающих, как мы, эпоху глобальных перемен, есть авторитеты (в хорошем смысле этого слова). Это некие люди ти­ре «культурные ориентиры» (где-то это политические лидеры, например в Китае, где-то представители собственно культуры, как в Западной Европе, где-то религиозные деятели, например в Иране. У нас все это тоже было. Причем ух как было! Кто начальник, кто ду­рак — было известно всем и каждому. Даже сомнений не возникало. «Вы не согласны с центральной линией партии?!» А сейчас?..
И вот мы как те рыбы, выброшенные на берег: пси­хологически сформировались в одной культуре, в од­ном обществе, в одной социальной среде, а жить при­ходится в другой — чужеродной. Нам кажется, что мы хорошо умеем приспосабливаться, но кто такие — «мы»? Формирование личности человека завершается к 16-18 годам. Дальше никаких принципиальных из­менений в структуре нашего внутреннего устройства уже не происходит, сама эта структура приспосабли­вается. И если изменения среды серьезные, карди­нальные, то и приспособление имеет лишь внешний характер. А вот внутренние противоречия остаются, внутреннее несоответствие этой внешней — социаль­ной (психологической) — среде сохраняется в полной мере. К возрасту ранней взрослости рельсы в нас уже проложены, осталось только ездить. Никаких капи­тальных перестроек в нас уже не будет, только разви­тие, умеренная реконструкция и реставрация того, что есть в наличии.

Невеселый вывод психотерапевта. А ведь многим людям, и мне в том числе, кажется, что мы способ­ны к кардинальному изменению себя в любом возра­сте, именно на этом убеждении часто строятся мечты о лучшей жизни. Вот стану веселым и жиз­нерадостным и люди ко мне потянутся. Вот уве­личу работоспособность в два раза и добьюсь больших успехов. Изменю в себе это качество, ста­ну другим человеком и сразу будет у меня другая жизнь, другая судьба. Оказывается, это тоже ил­люзия?

Поэтому действительно: одна нога здесь, а другая — там. Так и живем. Одна нога на одной стороне (СССР), вторая — на другой (РФ), а тело повисло над пропас­тью. И щель увеличивается, разверзается, я бы сказал, с каждым днем, с каждым часом. Была бы у нас вера в некие идеалы или в Бога, она дала бы нам возможность держаться, не ощущать этой ужасной внутренней па­ники, потерянности и растерянности. Но мы ведь и верить-то по-настоящему потеряли способность! И вовсе не потому потеряли, что мы какие-то плохие, недоразвитые или проклятые до скончания веков, а потому что нельзя ТАК уверовать дважды. Как-то, ко­нечно, можно и во второй раз, после разочарования, уверовать, но истинно — как оно может быть — это только один раз в нашей жизни случается.
Раньше, в СССР, мы искренне и истинно верили. У нас был «Бог», самый настоящий, со всеми чертами и атрибутами. Звали его — Владимир Ильич Ленин. Как сейчас помню, в гимне нахимовцев (когда я был этим самым нахимовцем) так и значилось: «Вперед мы идем, с пути не свернем, потому что мы Ленина имя... в серд­цах своих... несем!» Трам-пам-пам! И разумеется, это не только нахимовцев касалось. И были, кстати сказать, у этого нашего секуляризированного «Бога» свои «апо­столы» — большевики, чьими именами назывались го­рода (Свердловск, Куйбышев, Калинин, Фрунзе, Горь­кий и т. д.), и своя «Церковь» была (коммунистическая партия — КПСС) во главе с «папой» (генсеком) и «ар­хиерейским собором» (ЦК, Политбюро), был и «Рай», кстати сказать, «загробная жизнь», «второе пришест­вие» — маячащий на горизонте коммунизм и разрек­ламированное на все лады «светлое будущее».
В общем, это была вера самая настоящая. Полный комплект признаков. Ни для психолога, ни для психи­атра сомнений никаких. А вера — психологически — штука, которая возникает по механизму импринтинга: один раз возможно и накрепко, а второй раз — как ни старайся, толку не будет, лишь некое подобие. И так мы, еще в молодые годы, усваиваем некий «объект» веры (сначала неосознанно принимаем как некую дан­ность, не требующую обоснований), а дальше вклю­чается определенная внутренняя механика нашей пси­хики, на этот «объект веры» направленная, он закреп­ляется, и формируется вера. В ней, может быть, и здра­вомыслия не много и логики никакой, но если мы поверили, то нас потом не переубедишь и за уши не оттащишь...
Впрочем, если переубедишь (а нас в лихие годы пе­рестройки сильно переубеждали, с фактами на руках уговаривали — помните эту новость о том, что Ленин расстрельные листы подписывал?—ух!), то второй раз заставить нас во что-то поверить по-настоящему не получится. Не поверим мы, и баста! Импринтинг уже был, второго Бога не предвидится. Пленка засвечена. Новый снимок сделать, конечно, можно, но вот толь­ко ни того, что было на этой пленочке раньше, ни того, что теперь отпечаталось, уже не разобрать. Каша и грязь. Что-то подобное раньше люди в связи с религиозны­ми вопросами испытывали: «Стыдно мне, что я в Бога верил // Горько мне, что не верю теперь» (это по Сергею Есенину), а мы — в связи с крахом марксизма-ле­нинизма. И хотели бы сейчас во что-нибудь уверовать, и стараемся, а как ни рядимся, получается одна про­фанация.
И вот на фоне всего этого безобразия и культуро­логической неопределенности, в состоянии потерянности и катастрофического несоответствия своей внут­ренней структуры внешней среде (социально-психо­логической, разумеется) живет и пытается быть счаст­ливым человек — постсоветский и новороссийский. Так возможно ли для него счастье?
Как, например, он ощущает сейчас семью и брак? Что это для него теперь? Это для него то же самое, что было двадцать или, например, сорок лет тому назад? Нет, конечно. Мой папа, например, когда делал пред­ложение маме, выразился следующим образом: «Как ты насчет того, чтобы создать новую ячейку общест­ва?» Разумеется, это только оборот речи, кажется, что простая формальность. Но давайте задумаемся, что за ним — за этим «оборотом» — стоит? Совершенно осо­бое отношение не только к себе и партнеру, но преж­де всего к обществу, которое конституирует эту связь между мужчиной и женщиной. Общество не только узаконивает их связь официальной регистрацией бра­ка, но и определяет роль и место появившейся «ячей­ки» в своей структуре, присваивая ей определенные пра­ва, обязанности, статус, ответственность и так далее. Причем не общество это делает. Это делают сами лю­ди, движимые тем императивом, который в них это об­щество укоренило.
А что сейчас такое — «брак»? Мы его «для кого-то» заключаем? Или уже только для самих себя? Только Для самих себя. Современный мужчина, надумавший наконец вступить в брак, решает это для самого себя. Современная женщина, получившая наконец заветное приглашение, решает это для самой себя. Общество и государство лишь формально фиксируют их отношения. Точнее, молодожены не воспринимают больше свое решение как «социальный акт». Заключение брака стало для людей теперь личным актом, личным выбором, личным событием, фактом, как говорится, личной биографии. А потому с такой легкостью и в таких безумных количествах происходят разводы, процветают внебрачные связи, пышным цветом рас­тет двоеженство (когда мужчина живет на две семьи).

О новых форматах и проблемах современной рос­сийской семьи у нас с Андреем еще разгорится жар­кая дискуссия на страницах другой книги «Пси­хология большого города». И не во всем мы сойдемся во мнениях.

Брак настолько перестал быть существенным соци­альным институтом, что даже формат «любовницы», «любовника» вышел из употребления. Люди не говорят сейчас: «У меня появилась любовница», «Я тайно встре­чаюсь с любовником». Нет, они говорят: «Я встречаюсь с женатым мужчиной», «Моя партнерша официально замужем». В период моей работы на кризисном отделе­нии Клиники неврозов им. И.П. Павлова чуть не в поло­вине случаев в графе «семейное положение» амбулатор­ной карты значилось — «формально замужем». Попы­тайся здраво кому-нибудь объяснить, что это значит — «формально замужем»... Ничего ведь не получится.
«Любовницы» и «любовники» были всегда, но был и «брак». Поэтому, даже если на каком-то уровне су­ществование любовницы (любовника) обществом до­пускалось, брак все равно стоял превыше всего и оп­ределял роли участников соответствующей драмы. А потому измена была событием, неким актом. Так что в процессе измены психологически, вольно или не­вольно, страдали обе стороны — и изменяющая, и та, которой изменяли. И это, безусловно, было фактором, психологически скрепляющим брак, делающим для конкретного человека «добросовестное» пребывание в браке более психологически ценным, более позитив­ным явлением. А сейчас—нет. Страдает только тот, кто оказался выброшен на обочину, — страдает, терпит, боится сопротивляться происходящему, смиряется. А изменяющий угрызениями совести уже не мучает­ся и под осуждающие взгляды окружающих не попа­дает. Свобода! И пошло-поехало...
Какое отношение к этому имеет смена ценностей в обществе? Тут все очень просто... Государство отсту­пилось от брака, а ценность «свободы», в том числе и половой свободы, мы приняли быстро и без особых дебатов. В результате брак (подразумевающий супру­жескую верность) потерял статус «священной коро­вы». Не могу сказать, плохо это или хорошо, что так слу­чилось. Не мое это дело — высказывать подобного рода суждения... Но я знаю, что в этой ситуации дей­ствительно плохо. Плохо то, что сексуальную свободу мы восприняли как ценность, а вот о ценности чело­веческой жизни не подумали.
Причем речь идет именно о жизни., а не о биологи­ческом существовании. А ценность человеческой жиз­ни в истинном значении этого слова — это не только ценность жизни как таковой, но и то, как человек жи­вет. Иными словами, речь идет о ценности качества человеческой жизни, о ценности внутреннего мира другого человека, значимости его чувств и пережива­ний. Но это у нас как-то не закрепилось... Секс — за­крепился, а ответственность перед другим человеком — нет. И не возникло естественного противовеса ценно­сти сексуальной свободы. В результате брак перестал быть общественно-ценным (мы ни на кого не огляды­ваемся — хотим и женимся, хотим и разводимся, а хо­тим — вообще в «гражданском браке» живем, в «гос­тевом браке» или «свингерами»), сексуальная свобода пошла «в разгуляево», а то, что кому-то больно, потому что ему изменяют, — на это нам наплевать. Тут, в этом пункте, у нас в мозгу ничего не ёкает. Мол, пе­ретопчется.
Вот и разговор о ценностях. Начинаем с общего, а приходим к частному—к конкретному человеку. Имен­но он в результате всех этих трансформаций страдает, и страдает по-настоящему, без дураков.
В общем, сексуальная революция в каких-то очень непонятных формах и видах в России случилась (мож­но нас с этим «поздравить»), но при этом здорового представления о том, что такое брак и как нужно к нему подходить — пока у нас не сложилось. Для нас брак — это по-прежнему все та же языческая фата, лимузин как демонстрация купеческой роскоши и застолье с мас­совиком-затейником из времен советской юности. А то, что брак — это ответственное партнерство двух взрослых людей, — это у нас в головах пока как-то не отложилось. «Я в брак уже сходил — ничего интерес­ного», «замуж выскочила и обратно», «сошлись да раз­бежались» — вот и весь брак, прости господи.
Когда одну из моих книг переводили на немецкий язык, обсуждались и другие мои книги — «Как пережить развод?», «Секс большого города с доктором Курпатовым». Я сказал, что они не подойдут для немецкой ауди­тории, но переводчица потом несколько раз перезва­нивала и взволнованно сообщала: «Вы знаете, а у нас ведь тоже очень много разных психологических про­блем, у нас тоже женщине очень сложно выйти замуж». Нет, не «тоже»! Там другие причины, совершенно! По­тому что там совершенно иное представление о том, что такое брак, семья. И это отношение к браку формиро­валось долго, на фоне весьма определенных экономи­ческих и других обстоятельств. Другая история!
Развод в Германии — это же не просто событие, это гигантское событие. Если мужчина инициировал раз­вод, он потом по гроб жизни своей бывшей жене обя­зан — там какие-то страховки, раздел имущества, пен­сии и так далее. Конец света! И они очень серьезно под­ходят к этому. И тут дело не в юридических особенно­стях. Просто есть ценность человеческой жизни, цен­ность ее качества, чувств человеческих, а потому если ты нарушил обещание, то закон, соответственно, принуж­дает тебя компенсировать нанесенный человеку ущерб. И это уже психология. Так что, если я гражданин ФРГ и строю семью, я это делаю основательно, а не для того, чтобы иметь на стороне любовницу. А если я америка­нец, то для меня брак и вовсе—коммерческое предпри­ятие (в смысле ответственности, распределения обя­занностей, кредитной платежеспособности и так далее). Я заключаю брачный контракт не для того, чтобы отправляться «налево» и получать за это штраф...
Так что сексуальная свобода может быть — пожа­луйста, но она должна быть как-то компенсирована, уравновешена, введена в рамки. Она не может быть — «одной только сексуальной свободой, и только». Цен­ности не существуют сами по себе, в отрыве от людей и их психологии, и каждая из них не существует от­дельно от других ценностей. Они все взаимосвязаны, и эта взаимосвязь должна отстроиться, выстроиться, гармонизироваться. За десятилетие этого не происхо­дит. На это нужны поколения.
Сейчас положение немца или американца может показаться нам ужасным — «Боже мой, никакого пра­ва "налево"!» Но ничего ужасного в этом нет: если ты внутри этой культуры, то ты и чувствуешь по-другому, учитывая все составляющие, все нюансы, все моменты. Ведь когда у тебя с супругом настоящий контракт, насто­ящие партнерские отношения, то и в семье все принци­пиально иначе. Нет жены, которая транжирит мужнины деньги (а он в результате считает, что все свои долги ей уже отдал и с чистой совестью ходит «налево»), супру­ги вместе зарабатывают. Нет и мужа, которому напле­вать на здоровье своей жены. Такого просто не может быть! Ее здоровье (равно как и его здоровье) — это их совместная ценность, причем измеримая в цифрах. Это серьезно! И это не значит, что они друг друга в деньгах мерят, нет. Просто условия таковы, что они думают друг о друге по-другому. У нас же отношение к здоровью су­пруга наплевательское, никому даже в голову не при­ходит охранять его, холить и лелеять. Пока «Скорую» не надо вызывать, до тех пор — «все нормально».

А ведь это правда. Горькая, но правда. Хотя, чест­но говоря, я раньше вот так, глобально, об этой на­шей особенности не думала. У нашей соседки по квартире муж пьющий был. Ну обычное дело, шофер, даль­нобойщик, все после рейса выпивают. Потом стал пить больше и чаще, начались запои, прогулы, про­блемы на работе. Соседей по ночам стал будить «стрелять» на пиво. Мы говорили соседке,что дядю Сережу надо спасать, что это болезнь, что ее лечат и пора уже к доктору. Но ей почему-то казалось, что это он просто из вредности да от распущенности, да потому что друзья такие, и больше волновал воп­рос, как бы он всю зарплату не пропил. В конце кон­цов она осталась вдовой с несовершеннолетней доч­кой дядя Сережа возвращался пьяный домой и за­мерз в сугробе. Если бы тетя Наташа вовремя по­няла, что ее супруг просто болен и ему нужна врачебная помощь, если бы по-другому отнеслась к этому может, и не случилось бы этой трагедии?

- То же самое касается отношений с детьми. Рань­ше у нас дети были — кто? Ну там — «отпрыски»: «Я тебя породил, я тебя и убью!» «Общество требует, что­бы я тебе внушил, как жить правильно, и мне боязно перед обществом. Так что и я тебя заставлю быть ка­ким надо, введу, так сказать, в рамки приличия», — вот логика размышлений родителя.
Если просмотреть какое-нибудь советское пособие по воспитанию детей, то внутри ведь прямо похолоде­ет! С одной стороны все вроде бы правильно, но с дру­гой — как-то не по-людски, не по-человечески. Строй­бат. Или даже штрафбат.
И тем не менее у нас были очень четкие представ­ления о воспитании детей, об отношениях с ними. Хо­рошие или не очень — это другой вопрос. Но твердые.
Системные. Не подкопаешься: «Взрослый — старше, его надо уважать, он всегда прав», — и так далее. Сей­час все изменилось. Какой-то Армагеддон между по­колениями... Родители продолжают функциониро­вать в прежней парадигме, а детям в телевизоре гово­рят, что, мол, вы на все имеете право, можете делать все, что угодно. «За-жи-гай!»
Посмотрите музыкальные телеканалы, сериалы для подростков или радио послушайте, кумиров молоде­жи — Бачинского со Стиллавиным. Это по окрепшим-то мозгам взрослого удар ниже пояса — несчастные смущаются и морщатся. А по детским?.. И это ведь еще «цивилизованные», прошедшие некую «цензуру» фор­мы взаимодействия с детьми. А что уж происходит в так называемых «референтных» группах подростков — в компаниях сверстников (в школе, во дворе, в ночных клубах). Об этом, как говорится, лучше и не думать... Хотя, конечно, следовало бы крепко задуматься.
В России средний возраст начала половой жизни ее гражданами — 14 лет 8 месяцев, а каждый четвертый школьник хотя бы раз в жизни пробовал наркотики (по Ленинградской области, например, есть исследо­вания — каждый третий). Это как себе представить? В голове не укладывается! И как мы на это реагируем? Глаза закрываем (от ужаса, вероятно). Делаем вид, что вообще ничего не происходит, — наши дети ангелы и херувимы, а мы слепы и глухи. Аля-ля, аля-ля... Ни­чего не слышу, ничего не знаю, моя хата с краю... Но это наши дети!

Андрей приводит данные научных исследований, уже одни эти цифры способны привести в ужас. А у меня дом в деревне в этой самой Ленинградской об­ласти, и эту статистику я ВИЖУ собственными глазами. Пятнадцатилетние девочки-проститут­ки, шестнадцатилетние мальчики, которым на вид можно дать не больше двенадцати-тринадцати: их физическое развитие остановилось из-за приема алкоголя и дешевых наркотиков. Смотреть на это действительно трудно...

Хотели в школах уроки сексуального просвещения ввести. Предприняли рисковую попытку. Какая у всех истерика массовая случилась — это же не передать сло­вами! Наших половозрелых херувимов развращают! Я даже участвовал в такой комиссии по «разбору по­летов». Впрочем, не в комиссии как таковой (я бы это­го не выдержал), а в диспуте по анализу результатов ее работы. Сами уроки, конечно, я вам честно скажу, но­сили юмористический характер. Все как в анекдотах про Вовочку, которому папа пытается половые отно­шения разъяснить на примере цветочков и жучков. Выходит такая солидная дама с начесом и в костюме — классическое РОНО — и давай десятиклассникам про любой рассказывать... Особенное приключение, ко­нечно.
Но дело не только в этом (хотя, конечно, над фор­мой следовало бы подумать). Дело в том, что у нас все это сексуальное просвещение запретили категоричес­ки — мол, не просвещение это, а «растление малолет­них» в особо тяжкой форме. А в Дании и Голландии (то есть там, где эти программы действуют уже деся­тилетия и являются обязательными для школьников) за период соответствующего просвещения средний возраст вступления в половую жизнь подростков из­менился с 15 лет до 17-18. А у нас — 14, и мы сидим — про цветочки детям рассказываем, на уроках биологии, между делом. Закрываем глаза на детскую и подрост­ковую сексуальность, словно если глаза закрыть, то ее сразу и не станет. Нет, не исчезнет она никуда. Дудки. Без присмотра дети сами будут образовываться. А с уче­том нынешних возможностей можно не сомневаться, что процесс этот пойдет быстро и, мягко говоря, не са­мым лучшим образом.
В общем, дети у нас существуют в мире, который по причине своей тотальной неорганизованности уже пре­доставил им все права на все. А родители детей так и не поняли, что случилось. Соответственно, продолжа­ют свою шарманку крутить: «Мы старше, мы знаем, как правильно, нас надо уважать» и прочее, и прочее. Дети же на это вполне резонно (со своей точки зрения), но молча вопрошают: «А за что, собственно, уважать-то?» Родители, словно слыша это, в ответ сбиваются на не­рвный, надрывный крик: «Мы работали, спину гнули, горбатились, добились всего своим трудом!» Ну, а это для детей уж и вовсе — сплошная высшая математика: «Не олигарх? Тогда чего добились? Спину гнули? Ну, а это потому, наверное, что дураки. Известно же, что "нор­мальные" люди (в смысле не "лохи") все получают быст­ро и даром — места хорошие знают. Горбатились? А кто вас просил? А то, что работали... Да, кстати, а что такое работа?» Вот и поговорили.
Они ведь — дети наши — в той культуре живут, в которой они живут. Им про важность и ценность тру­да непосильного да беззаветного никто и ничего в этой жизни не рассказывал (кроме родителей, которые, ра­зумеется, для детей никакой не авторитет). Я вот, например, про Стаханова в учебнике истории читал и Любовь Орлову помню, которая идет по ткацкой фаб­рике, одна выполняя работу за целый цех прядильщиц. И все это воспринималось-то с восторгом. А сейчас? «У меня есть "бумер", он всегда со мной» — вот и весь сказ. А еще к нам в школу приводили героя соцтруда, который, сидя перед всем нашим классом, со звездоч­кой на лацкане пиджака, рассказывал детям про свои трудовые подвиги. Причем со вкусом рассказывал! Аж зависть брала! А нашим что сейчас показывают и рас­сказывают? Совершенно другая история...
И тут вдруг: «Уважайте нас за то, что мы работали!» Да для них — современных детей — это наше с вами такое прочувствованное заявление о труде и уважении как песня на тарабарском языке звучит. Слово «ува­жение» они не понимают, поскольку ветераны, победи­тели в самой страшной, великой войне, никому не нуж­ны — за чертой бедности живут. О каком уважении речь?.. Где оно?
Да и слово «работа» они не чувствуют должным об­разом, потому как это понятие с недавних пор и вовсе химера какая-то, ведь работа и вознаграждение (доста­ток) в современном российском обществе перестали соприкасаться друг с другом. У нас ведь бедность—это во множестве случаев удел работающего населения, че­го во всем более-менее развитом мире не сыщешь, хоть с фонарем посреди бела дня бегай. Если на Западе у человека есть работа, то это уже автоматически озна­чает, что он не бедный, а у нас и с высшим образовани­ем человек — врач, учитель, инженер — может быть бедняком.
А чтобы ребенок понял, что такое «уважение», он дол­жен его на себе почувствовать, иначе — никак. А чтобы ребенок понял, что есть «работа», «поступки», «ответ­ственность», — эти ценности родитель не деклариро­вать должен, а на своем примере демонстрировать. Причем не факультативом, а так, чтобы это ребенку было понятно, чтобы он это видел, чтобы это ему ста­новилось, в процессе созерцания процесса, интересно. В противном случае нужных представлений и социаль­ных навыков у него просто не сформируется и винить потом будет некого. Сами виноваты — не показали, не научили, не дали почувствовать.
Психологам-то все это понятно. Но одно дело пони­мать, другое — уметь донести до собеседника. А доне­сти, как правило, не получается. Приходят родители с «проблемными детьми» к психологам и слышат про свое чадо: «Вы должны проявлять уважение к ребен­ку! Он же личность!»
Но для конкретной родительницы эта рекоменда­ция звучит как полная ахинея и бред сивой кобылы. «Да какая он личность?! — восклицает обескуражен­ная мамочка, пред тем как зычно хлопнуть дверью. — Личность бы так себя не вела! А он то-то не делает и там-то нарушает! Здесь, что ему сказали, не выполнил, тут поленился. А еще врет, ворует и дураком прики­дывается! Тоже сказали — личность.»
Ей: «Нет, вы не понимаете, он личность!» А она: «Ага! Щас, конечно! Да он мне на шею сядет, ножки свесит и поедет! Дудки!»
И права в принципе мама. Поскольку сама она не слишком хорошо представляет себе, что такое «лич­ность», что такое «уважение», что такое «партнерские отношения с другим человеком», которым, как ни кру­ти, все-таки является ее ребенок. Не представляет, по­тому что не было у нас таких ценностей прежде. «Общество» было, «равенство, братство» — было. А вот «партнерства», например, не было. Да и «уважением» называлось не уважение, а пиетет — мол, кого сказали, того и уважаем, восхищаемся даже, на транспарантах носим. Не было в этом нашем уважении должной ос­мысленности, именно поэтому и ветеранов теперь по­забыли. Уважали бы по-настоящему, как на Кавказе стариков уважают или в Японии, ничего бы подобно­го не произошло. Но, видимо, неправильно уважали, раз так быстро вычеркнули их из списков. «В списках не значился»...
В общем, тяжело нынешним родителям воспиты­вать современных детей, когда у них у самих, у роди­телей, никаких навыков жизни в обществе новой фор­мации нет. Только теория, и то — в лучшем случае. Ес­ли же с ребенком с самого начала не строить партнер­ских отношений, если сразу не предоставить ему воз­можность быть личностью (не номинально, а по ощу­щению), то перспектива действительно угрожающая.

Да, с родителями родом из советской эпохи у нас вообще беда. Недавно была в гостях у школьной по­други. Конечно, за 20 лет с момента окончания шко­лы мы сильно изменились. Внешне это понятно, но и взгляды на жизнь тоже поменялись кардиналь­но. Разговаривать со Светланой мне было легко и приятно, «наш» человек. Либеральные ценности, де­мократические принципы, свобода слова, вероисповедания, терпимость к инакомыслящим просто готовый депутат Госдумы от правой партии. И тут на кухню, где мы гоняли кофеи, зашел ее сын-подросток сообщить маме, что идет гулять. И тут Свету подменили: жутким жестяным голосом она потребовала от сына, чтобы он не смел общаться с Вовчиком из соседней парадной, потому что тот по­донок, и чтобы пришел домой не позже девяти, и чтобы не пил «колу», так как это отрава. А парню 15 лет. И все это при мне, чужом человеке.
Не знаю, что чувствовал в этот момент ее сын, но мне захотелось найти поблизости какой-нибудь блиндаж и спрятаться от этого артобстрела. Или уменьшиться в размерах и уползти в ближайшую щель. И уж точно расхотелось беседовать на тему о свободе личности.

Еще хуже дело обстоит с «производственными отно­шениями». У нас ведь потрясающе дефектное отно­шение к работе! Работать в СССР было необходимо, обязательно даже, за тунеядство статья действовала, а зарабатывать — нет, нельзя. Только «получать». И не то «получать», что ты заработал, а то, что тебе «дают», по странной схеме «насчитывают», «трудодни» какие-то и «человекочасы». И вот в результате всего этого безобразия у нас понятия «работа» и «деньги» как-то не срослись, развелись даже. Причем забавно: «халту­ра» и «деньги» — это в нашем сознании почти синонимы. Мол, пошел на «халтуру» — значит, что-то да заработает. Даже как пить дать заработает! А вот пошел на «работу» — и не надейтесь, оставь надежду всяк сюда входящий. В общем, «работа» и «деньги» — они у нас как «да» и «нет».
И получается, что «работа» — это для нас просто не кое место, куда нам дают «пристроить» трудовую книжку и провести некие, полумистические, на мой взгляд, бумажные мероприятия с пенсионным фондом. При этом нам заранее, уже где-то даже на уровне подсо­знания абсолютно ясно, что мы здесь — «на работе» — никогда хорошо зарабатывать не будем. Априори это понятно. И мы сознательно идем на это! Ну где еще в цивилизованном мире возможна такая исто­рия, что человек приходит на работу, ему говорят: «Ты будешь получать сто долларов», а он: «Ну, сто долла­ров так сто долларов». При этом все прекрасно пони­мают, что на сто долларов не прожить и поэтому он будет «свои деньги» зарабатывать «по-левому» — халтурами, воровством, дополнительными нагрузками и так далее, а значит, свою работу нормально никог­да не выполнит. Или основная часть зарплаты в кон­верте. Работаешь и чувствуешь себя преступником. Это катастрофически неправильное отношение к работе.

Ну, в этом смысле ситуация у нас в стране по­тихоньку меняется. Друг мужа недавно сообщил нам с превеликой гордостью, что специально перешел из одной компании в другую на такую же должность и даже чуть меньший оклад только потому, что зар­плату там платят «по-белому». Правда, принципиальности здесь было, намой взгляд, чуть меньше, чем трезвого расчета: через несколько месяцев он смог взять в банке ипотечный кредит и успел въехать с беременной женой в отдельную квартиру. Вот что значит «бытие определяет сознание», а экономикапсихологию...
Мне кажется, это чистой воды катастрофа — наш ментальный переход от одной формы социального су­ществования к другой. Все меняется: другие приори­теты, другие ограничения в виде экономических фак­торов, совершенно новые информационные потоки, способы работать с информацией. Всего этого раньше и близко не было. А человек — все тот же, прежний, со старыми, нажитыми «в прошлой жизни» установ­ками и ценностями. Как это все согласовать? А нор­мально и бесконфликтно — никак. Так что имеем, са­ми того не понимая, совершенно уродливые и чудо­вищные формы брака, отношений между поколения­ми, работы и так далее.

<<<< содержание >>>>

 

 


главная | карта сайта | контакты | © 2007-2015 psychologi.net.ru