Psychologi.net.ru

 


Будь в курсе!

загрузка...

 

Топ 10 самых популярных книг

Владимир Леви "Искусство быть собой "

Владимир Леви "Травматология любви"

Андрей Курпатов, Татьяна Девятова "Мифы большого города с доктором Курпатовым"

Курпатов А. "С неврозом по жизни."

Андрей Курпатов "Семейное счастье"

Андрей Ильичев "Главный рецепт женской неотразимости"

Гущина "Мужчина и методы его дрессировки"

Эрик Берн "Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных"

Игорь Вагин, Антонина Глущай "Основной инстинкт: психология интимных отношений"


 

МЭНЫ И МАНИ

Там поддержат под локоть даже на ступеньках гильо­тины. Там бульвары в обрамлении будуаров (или на-оборог, в зависимости от местоположения тела). На бульварах каштаны, шарманки и кафешантаны. Внут­ри сидят шатены с синими глазами и угощают шампанским гризеток с бархотками на шеях. Гризетки пьют и закусывают устрицами, грациозно сплевывая косточки жемчужин. В общем, увидеть Париж — и умереть. Многим это удавалось. Ах, Париж, моя парфюмерная греза, сладкий яд в фиалковом флаконе сумерек! Вот я скучаю за абсентом в «Ротонде», вот болею за дуэлянтов у монастыря кармелиток (наши — в плащах с крестами), вот мечтаю на рассветной набе­режной, наблюдая, как уносит течение резиновые гон­долы с демографически департированными граждана­ми и, наконец, караулю у Нельской башни — не скинут ли в Сену из оконной прорези прекрасного школяра с кинжалом в груди? Скинули.
Плеснула волна, мелькнула свеча, за ней загробный анфас горбуньи.

  • Не умирай, милый друг!

 Спасенный сорок суток бредит и пышет жаром. Но заштопанное аккуратно, как учила мама, сердце бьется все уверен­ней. Очнулся. И снова потерял сознание. На этот раз от восхищения.— Бонжур, мон амур! Разумеется, кор­зины роз и бархатный футляр с фамильным кольцом, обсыпанным бриллиантами. Разумеется, реанимиро­ванный школяр — титулованный наследник виноград­ных угодий (десятки лье стеклянных сот) и роскошных апартаментов с видом на Эйфелеву башню. Разуме­ется, все это сложено к моим обцелованным ногам. Вот такие примерно планы.
В их свете из отечественных, правда, вод и был выловлен парижанин. В первую же ночь он гарантировал мне кругосветный круиз в джакузи, залитой «Дон Периньоном». Вместо этого после месяца снулого сек­са оделил черными колготками с алым мазком лака вокруг оползня и парочкой жизнерадостных трихомонад. Спасая свою надтреснутую мечту, я отшила кар­тавого шевалье и убедила себя, что это был всего-навсего переодетый соотечественник. Потому что долж­ны должны быть на свете страны, где женщин кутают в меха, катают круглосуточно на такси, кормят фрукта­ми и креветками. Ну фиг с ними, с креветками,— хотя бы заявляются в гости с традиционной коробкой конфет, а не с пивом, которое сами же и выпивают.
Акт бесконечно сладостный для нас и мучительный (как, впрочем, любая ситуация принятия решения) — поиск подарка. Мы смакуем этот восхитительный про­цесс, этот феерический фантазийный фестиваль корот­кометражных лент на тему «сюрприз и реакция на него». Мы выстраиваем мысленные мизансцены, оп­летаем их орнаментом деталей с кропотливостью вос­точных вышивальщиц ковров. Мы отлавливаем ого­ворки, сигнальные огни его заоблачной мечты, что­бы: — Дорогая, Боже мой, как ты догадалась, что мне всю жизнь хотелось именно этого?
Они же впадают в непролазную панику, мечутся из секции в секцию. И в итоге покупают в ближнем от дома киоске корейский маникюрный набор, годный разве что для пыток. За всю мою насыщенную жизнь лишь один-единственный раз мужчина преподнес мне подарок, при воспоминании о котором у меня до сих пор сжимается сердце.
фрагмент курсивом
Страна галлюцинировала. Воздух свободы отдавал угарным газом. У Пампушки на Твербуле самозабвен­но откручивал друг другу пуговицы демос:

Горбачев — голова. Ему палец в рот не клади. И Рейган — голова. Ему тоже не клади.
Что за странное сексуальное извращение — совать пальцы в рот политическим лидерам?
И что? По-вашему, Мандельштам погубил русскую культуру? Или Шагал таки погубил русскую культуру?
Тага-анка, зачем сгубила ты меня...
Поэты, цепенея от собственной дерзости, тормо­шили мертвых тиранов. Шампанское стоило шесть с полтиной, кооперативные туалеты посещали экскур-сионно, как Лувр,— там пел Джо Дасен и пахло новой жизнью.
А здесь, на дальнем конце переделкинского кладбища, царили осень, вечность и Эммануил Ефимович. Он напоминал солярисного младенца. Наверное, из космоса так оно и выглядело: голубоватый шар, в октаве от центра скамейка, а на левом ее краю нелепая фигура с большой голой головой, справкой из психдиспансера и совком в ведре. Медицинское заключе­ние — шизофрения. Народный диагноз — блаженный.
Блаженный — от слова «благо», которое, согласно Далю, имеет два значения «добро, польза» и «неуступчивость, своенравие». На Руси блаженных узнавали по рубищу на теле и пророчествам на устах. Ясновидение — как содержание, и асоциальность — как форма. Пролетарская диктатура соскребла старорежимных юродивых с папертей и куда-то дела.
Но в коммунальных ячейках пускали слюни новорожденные, уготованные принять эстафету. Не ладили с физкультурой и шнурками, энциклопедически болели коклюшем, корью, свинкой. А судьба уже шаркала из коридорной тьмы, посверкивая не конфис­кованной брошью:
Вот, деточка, почитайте...
Что это?
Это, деточка, стихи. Настоящие.
Шаровая молния пробивала крышу, и в черной дыре дышала вселенная: звезды, метеориты, таин­ственный свет и все такое прочее. Смысл бытия прори­совывался со скрижальной четкостью: расширить лун­ки чердачной обсерватории до размеров неба над оте­чеством. В эфире божественной миссии бесследно таяли мелкие земные проблемы типа экономии элек­троэнергии в общественной уборной, сезонной обуви и статьи о тунеядстве. Но у соседей, правоохранитель­ных органов и государства были свои собственные соображения насчет правильного использования элек­троэнергии, трудовых ресурсов и воздушных про­странств. Не альтернативные, а прямо-таки абсолютно' противоположные.
Несовпадение расстраивало и удивляло:
О чем вы? Куда вы? Вот же она, истина, boт же она, красота! Я знаю, я видел, пойдемте со мной. я и вам покажу.
Нет уж, гражданин, это вы— пройдемте, это вам покажут.
Смотрины заканчивались пенсией по инвалидно­сти в размере тридцати шести рублей. Да нет, никто никого специально не калечил. Как-то так, само собой...
К моменту нашего знакомства (6 октября 198( года) Эммануил Ефимович уже имел означенную пен сию и четвертьвековой стаж служения мертвому Мастеру. Обычно он приезжал на кладбище после полудня. Распределял по банкам и фамильным могилам свежие цветы, возложенные бесконечными паломниками:
эти — Борису Леонидовичу, эти — Евгении, первой жене, эти — Зинаиде, второй жене, эти — сыну. Схема раздачи была подвижной и непредсказуемой. Неизмен­ным оставался лишь первый букет. Пышность и сорт­ность остальных варьировались и, видимо, зависели от сложных внутренних поворотов симпатий и отноше­ний Эммануила Ефимовича с домочадцами поэта.
Убирал с дорожки листву. Потом садился и ждал. Зрителей и поклонников в свой камерный театр имени Пастернака. Они появлялись: фаянсовые интуристы, бледные юноши, парниковые барышни, сиплые поэтес­сы, уездные диссиденты, коллекционеры знаменитых захоронений («...а кроме Пастернака поблизости кто-нибудь интересный закопан?»), мятая совковая интел­лигенция.
Замирали в вежливой скорби напротив арабского профиля. Потом кто-то не выдерживал напора соб­ственной эрудиции и многозначительно изрекал:
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Заминка, пауза и громкий суфлерский шепот за спиной:
Прислонясь к дверному косяку, Я ловлю в далеком отголоске, Что случится на моем веку.
Взвивался занавес. Начиналось действо. Манера чтения Эммануила Ефимовича наверняка восхитила бы античных театралов — от фальцета к басу, от форте к пианиссимо, с замираниями и внезапными бросками. Галактики сжимались до точки и тут же взрывались. Но неподготовленный посетитель, настроенный на мирный, меланхолический лад, вздрагивал от ударной волны подозрения: уж не псих ли? Вокруг кресты. Под крестами — покойники. В случае чего защитить некому.
Но вот заключительное крещендо, качнув кроны, пропадало в вышине, а Эммануил Ефимович замирал в финальной позе: корпус вперед, локти на коленях, глаза прикрыты ладонями. Антракт.
Если напуганные зрители не сбегали, начиналась долгая беседа. Иногда, расщедрившись, Эммануил Ефимович награждал терпеливого слушателя одной из своих многочисленных кладбищенских новелл:
...В тот день никого не было, я убрал могилу и уже собирался уезжать, когда услышал пение. От церкви к погосту двигалась необычная процессия. То есть процессия была нормальная — похоронная, а вот люди в ней... явно не здешние, не переделкинские, с лицами словно со старинных портретов.— «Кого везете?»— спрашиваю.— «Тарковского...» Его голова на подушке была чуть повернута набок, точно у спяще­го, и речи звучали без экзальтации, надрыва и фальши. Слушаю, запоминаю. Вдруг кто-то сжал мой локоть. Обернулся. Высокий и весь в белом — кто? Правильно — Евгений Александрович. Наклонился и гулким шепотом: — «Это я все устроил!»
Что,— пугаюсь я,— смерть Арсения Александровича?
Оказалось, место на кладбище... Однажды мне удалось заманить Эммануила Ефимовича в свою дворницкую на Кропоткинской. С дву­мя утилитарными целями: накормить и записать кас­сету его устного творчества. Обе задачи были выпол­нены. Кассету потом кто-то заиграл. Жаль.
Месяц спустя я появилась на переделкинском кладбище. Эммануил Ефимович был на посту. Увидев меня, он просиял, смутился, полез в карман утильного пальто. Выудил оттуда, вероятно, платок, сухой стебель, допотопный ключ, напоминавший о тайных дверцах, замковых лабиринтах, кованых сундуках, и матовый аптечный пузырек. Опять просиял, смутился и протянул пузырек мне:
По моим наблюдениям, у вас отсутствует дома телефонный аппарат. Вот...
Флакон был доверху наполнен двухкопеечными монетами.
Через три года 6 октября (мистическая рифмовка дат) Эммануил Ефимович умер. Судьба наградила нищего безумца: он умер, как великий актер,— на своей сцене, великолепным осенним днем, во время чтения стихов, от разрыва сердца.
Тот аптечный пузырек с двухкопеечными монета­ми остался навсегда самым драгоценным из да­ров, поднесенных мне на этой не слишком щедрой земле.
Но вернемся к обыденности. Обучать наших кавалеров искусству устроительства праздников — занятие, обреченное на провал. Попытки лишь будут множить досаду и обиды. Оптимальное, на что можно рассчитывать, это сухое спонсорство. Но и для формирования его в качестве черты характера требуются серьезнейшие усилия. Тяга к межполовой халяве у наших мэнов на ментальном уровне. До рыночной экономики это как-то растушевывалось и скрадывалось скудностью социального контекста: ну что с него взять? Похмеляется на свои   и ладно. Нынче что взять есть. Но попробуй отними. Не приучены: они давать, мы — брать. Он на меня тратится! Неловко как-то.— Ой, что ты, милый, не надо, я сама.— Сама так сама,— охотно соглашается милый, молниеносно пряча бумажник. В другой раз он вообще не торопится его достать, терпеливо наблюдая, как ты судорожно роешься в сумочке. А в третий небрежно занимает у тебя на мотор, сигареты, финансовую операцию с авантюрным душком, на которую свои или чужие средства тратить слишком рискованно.   Извини, все было так классно задумано, но меня кинули.— И смотрит преданным собачьим взглядом. Хотя на самом деле кинули вовсе не его, а тебя.
Такое надо выжигать каленым железом. Однажды мою подругу жених пригласил в дорогой кабак. То ли в качестве свадебного подарка, то ли авансом вместо медового месяца. Заказал заранее столик, надел гал­стук — все как положено. Пришли. Сели. Он открыл меню, начал читать. По-арабски   справа налево. Ув­лекся так, что про все позабыл. Шевелит губами, прищуривается, что-то прикидывает, только что не вытащил калькулятор. Официант переминается за плечом, приготовил блокнотик — ждет. Тогда барышня нена­вязчиво так потянула папку на себя.
Давай,— говорит,— родной, я тебе помогу. И начала диктовать заказ. Сверху вниз, без пропусков, как стихотворение. Официант стенографирует. Жених ослабил галстук (видимо, упрел и давит на ее ногу под столом как на тормоз). Никакой реакции. Дошла до даты и директорской визы, улыбнулась официанту — приступайте! когда остались одни, кавалер зашипел:
Ты что — рехнулась?
Но она успокоила его, объяснив, что получила крупную сумму и за последствия пира он может не беспокоиться. Поверил, повеселел — они долго встречались, и он отлично знал, что она легко тратит свои деньги, любит шикануть и сделать дорогой подарок. Ел с аппетитом, за троих. Перед десертом она удалилась припудрить носик. С тех пор они не встречались.
Еще один замеченный мною характерный пара­докс: начало интимных отношений воспринимается многими как сигнал к прекращению любых трат на подругу. «Не заставляй меня думать, что спишь со мной из-за денег»,— заявляет бой-френд, переселившись в твою съемную квартиру с неколебимой уверенностью, что холодильник по ночам заполняет продуктами хозяйственный домовой. Лишить его этой детской уверенности невозможно. А надо бы. Для чего:
прекрати немедленно финансировать любые хозяйственные расходы. Обедай и завтракай вне дома. Ужин отдай врагу. Если это не даст нужного эффекта — расстанься. Это все равно случится, но позднее и в более обидной для тебя форме. Мужчина никогда не будет ни ценить, ни хотеть женщину, которая ему ничего не стоит. Разница в том, что мы — одариваем,они — вкладывают. То, во что ничего не вложено, не жалко терять;
на рандеву никогда не имей при себе наличности, превышающей стоимость сабвейного жетона. Как развлекаться всухую — его, а не твоя проблема;
не руководствуйся соображениями экономии, когда в припадке щедрости он предлагает выбрать себе подарок;
не позволяй жаловаться на финансовые затруднения;
не давай в долг.

<<<< содержание >>>>

 

 


главная | карта сайта | контакты | © 2007-2015 psychologi.net.ru